Впрочем, у некоторых из сотрудников madame К. такое ее поведение пробуждало не только опасения за
собственную если не жизнь, то карьеру, но и смутные воспоминания. И Марк Плейтон был как раз из их
числа: по жизни весьма рационально и трезво настроенный, он обладал хорошо развитым логическим
мышлением, а также прекрасной памятью, что в результате и привело его к верной догадке относительно
причин столь неоднозначного поведения начальства – для достоверности поинтересовавшись у Милагрос
по поводу изменения в привычном меню Клары и кое-что уточнив в интернете, Марк окончательно
уверился в своей правоте.
И, надо признать, произошло это очень вовремя – как раз в тот момент, когда неожиданно для всех
madame вдруг отменила уже частично готовый показ коллекции, разом перекроила все планы на ближайший
год и тем самым повергла в состояние глубочайшей прострации как минимум три отдела Ла Пристли,
которые этими самыми планами и показом занимались последние несколько месяцев, а теперь подумывали
о том, какой сорт мыла лучше подойдет к веревке…
При таком раскладе появление Марка в кабинете madame было сочтено геройским, но самоубийственным
поступком. Сам же он, меж тем, скрепя сердце и сжав силу воли в кулак, занимался совсем не
свойственным ему делом, а именно разливался соловьем на тему грядущих перспектив Ла Пристли,
необходимости проведения показа, запуска затем новой линии одежды – для беременных… На этом моменте
наступила вполне мхатовская пауза, в течение которой Кларисс выразительно смотрела на Марка, тот же
стоял, задержав дыхание в ожидании.
По счастью, madame умела ценить чужую проницательность, а потому ограничилась лишь мрачным:
- Иногда я думаю, что ты слишком умный для занимаемой должности….
После чего все же дала согласие на предложенные изменеия, так что мгновенно ожившие работники
принялись с двойным усердием готовиться к мероприятиям.
Показ для удобства проведения было решено перенести из залы в Ла Пристли на виллу Алесандро, так
что теперь она напоминала масштабную стройплощадку и репетиционный зал одновременно, а
непосредственному хозяину дома оставалось лишь тоскливо надеяться, что по окончании действа он все
еще сможет узнать свой некогда уютный коттедж. Правда, и надеялся, и переживал Алесандро издалека,
находясь от всей подготовки на расстоянии многих тысяч километров, а конкретно – в солнечной
Италии, куда его привела весьма уважительная причина. Звалась причина Лукрецией Риволи, и главному
дизайнеру Ла Пристли эта дама приходилась родной матерью.
В молодости разбитная официантка госпожа Лукреция отличалась весьма живым характером, пламенным
темпераментом и известной долей фатализма, позволявшего ей не особенно беспокоиться о будущем и
спокойно принимать настоящее в виде скудного жалованья и более чем скромной квартирки, куда она
возвращалась поздним вечером в своем единственном, но весьма эффектном выходном наряде,
приветствуемая радостными воплями деток.
Количество последних равнялось четырем, из которых Алесандро был самым старшим, родившимся когда
Лукреции было семнадцать. За давностью лет ФИО второго родителя стерлись из памяти сеньоры,
впрочем, самого Алесандро данный вопрос не слишком занимал, точно также как и его брата, Чезаре,
рожденного спустя несколько лет, чей отец также был неизвестен, точнее, госпожа Лукреция никак не
могла определиться между тремя имеющимися вариантами. Что же касается Орладно и Карины, то им
«повезло» больше – папаши были известны, один из них даже пытался как-то предложить Лукреции
законный брак, но был категорически отвергнут, т.к. по словам сеньоры, жилось ей и так весьма
неплохо, а лишнее кольцо было совершенно ни к чему.
Данный ответ вполне соответствовал действительности – Алесандро на тот момент уже неплохо
зарабатывал, семья подыскала себе более подходящее жилье в приличном районе, жизнь определенно
налаживалась. А уж когда господин Риволи получил должность главного дизайнера Ла Пристли, его
родственники окончательно вздохнули с облегчением – нынешнее положение обеспечивало Сандро
стабильный и более чем высокий доход, а им, соответственно, весьма приятное и комфортабельное
существование в шикарном доме.
Особенно радовало отсутствие необходимости зарабатывать себе на жизнь, т.к. позывов к трубу никто
из семейки особо не ощущал: Лукреция, посчитав, что трудовой долг она выполнила, «поставив на ноги»
Алесандро, теперь посвящала дни шопингу, общению с заклятыми и менее богатыми подругами, а вечера –
походам по казино и, разумеется, приятном встречам с представителями противоположного пола. Орладно
же большую часть времени посвящал он-лайн играм, искренне сожалея, что иногда его вынуждали
прерывать это увлекательное занятие ради походов в школу. Карина, внешне все более похожая на маму
и, судя по всему, унаследовавшая ее темперамент и любвеобильность, развлекалась многочисленными
свиданиями и бесконечными походами на дискотеки, в будущем вполне обосновано рассчитывая, что ее
внешность и должность старшего братца обеспечат ей неплохую карьеру. Что же до Чезаре, тот вроде бы
учился на каких-то литературных курсах, практически все свое время посвящая написанию виршей,
которые сам он считал будущим всей итальянской поэзии.
Надо признать, что Лукреция данное мнение вполне разделяла – второй сын был ее любимчиком, и в
материнских глазах казался великолепным соединением Данте и Петрарки, чрезвычайно талантливым и
просто обреченным на блестящее будущее. Что касается Алесандро, то он считал, что на своих виршах
брат действительно может зарабатывать неплохие деньги – ставя ультиматум: «Я буду вам читать, пока
вы мне не заплатите!»
Лукреция, однако, придерживалась другого взгляда, а потому ее всегда крайне волновал вопрос: как
оградить «бедного мальчика» от «этих аферисток, которые только и ждут, чтобы заарканить будущего
гения!». В чем-то эти опасения были вполне справедливы: у симпатичного и, главное, хорошо,
благодаря брату, обеспеченного Чезаре не было проблем с поиском девушки, поэтическая душа жаждала
высоких чувств и любовных вдохновений, а получив их, в порыве восторга, готова была бросить к ногам
очередной возлюбленной весь мир… ну или жениться, что обычно куда больше волновало прелестниц. А
потому бедная сеньора Лукреция периодически слышала так пугавшее её: «Дорогая мамочка, позволь
представить тебе мою избранницу! Мою единственную и неповторимую [имярек] »
Большую часть этих «единственных» сеньора спроваживала довольно ловко и самостоятельно. Однако в
особо тяжелых случаях требовалась дополнительная помощь, и тогда телефон Алесандро разрывался от
международных звонков.
И тогда главному дизайнеру приходилось откладывать все дела, терпеть молчаливый, но крайне
выразительный взгляд своей очаровательной начальницы и спешно приобретать билет до родного Римини.
Впрочем, вся внезапность, а также долгий перелет и утомительная разница во времени неплохо
компенсировались крайне радушным приемом, который всегда ждал Сандро по возвращении домой, особенно
от женской половины семейства, причем эмоции эти, как ни странно, были вполне искренними, а
проявление их – явственным и весьма бурным.
После чего, позволив сыну слегка отдохнуть с дороги, сеньора Лукреция приходила к нему в комнату и
с интонацией античного трагика произносила: «Сандро! Он снова хочет жениться, наш бедный мальчик,
эти алчные гарпии желают заполучить моего гения!»
С течением лет данный монолог звучал все более поэтично – сказывалось общение с пресловутым «бедным
мальчиком» и прослушивание его нетленных шедевров, однако смысл его всегда оставался прежним, и
означал лишь одно: Алесандро предстоит проявить чудеса ловкости и находчивости, но не допустить
бракосочетание. Отдадим должное старшему Риволи – действовал он всегда очень искусно: одна из
претенденток соблазнилась будущей карьерой модели и вместо алтаря упорхнула за океан в США, другую
же пришлось срочно влюбить в себя, а затем скорбно поведать брату, что «единственная и
неповторимая» оказалась самой обычной женщиной, «коим имя – вероломство», и которая ему, Чезаре,
гениальному поэту и вообще творческой личности, предпочла бы более богатого Алесандро – чего тот,
конечно, не допустит, но… Одним словом, для достижения цели приходилось применять всю имевшуюся
ловкость и демонстрировать хитроумие, достойное знаменитых соотечественников Алесандро – семейства
Медичи.
Данный визит Алесандро к родственникам шел по накатанной колее: бурная встреча, трагический
материнский монолог, знакомство с «единственной и неповторимой», изящное ее устранение. Обычно
после этого Сандро позволял себе еще пару деньков провести в доме, наслаждаясь солнышком, вкусной
итальянской кухней и знойными темноокими красавицами, и в этот раз его планы не отличались особым
разнообразием, ровно до того момента, пока в дело не вмешалась пресса, а точнее статьи, найденные
во всемирной паутине, которые в подробностях и со вкусом смаковали «сенсационную новость» в мире
фэшн об «интересном положении железной леди». Новость и правда была сенсационной, особенно для
Алесандро, перед отъездом ничего такого не подозревавшего и теперь в связи с данным событием
испытывавшего далеко не самые радужные эмоции, которые выразились в одном кратком, но крайне
прочувствованном возгласе: «Чертов блондин!»
В том, что виновником данного события является Лайонел Форсайт, которому, очевидно все-таки удалось
«обойти» соперника в борьбе за благосклонность madame, Алесандро практически не сомневался, и это
обстоятельство расстраивало его даже больше, чем сама новость, которая сулила не скучную жизнь всем
работникам Ла Пристли на ближайшие месяцы, а потому, спешно собираясь обратно в Нью-Йорк, главный
дизайнер пребывал в глубокой меланхолии, не ведая о том, что за тысячи километров от него, прочитав
ту же самую статью, Лайонел – не менее эмоционально – воскликнул: «Гадский итальянец!»
У господина Форсайта также не было сомнений в том, кто является отцом будущего ребенка, и его и без
того не самые теплые чувства к Алесандро теперь совсем приблизились к критической отметке
оледенения, так что когда по возвращении Сандро в Нью-Йорк судьба свела их в курительной комнате на
одном из раутов, атмосфера в ней сгустилась весьма ощутимо, а повисшая тишина только что не звенела
от напряжения.
Первым этого выразительного молчания не выдержал Лайонел, когда, движением, исполненным садизма,
расплющив окурок, сквозь зубы поинтересовался:
- Готовишься стать счастливым папашей?
- Кажется, это я должен задать тебе подобный вопрос!
После чего в комнате на несколько секунд вновь повисла тишина, в течение которых Лайонел и
Алесандро судорожно обдумывали ситуацию, на лицах их совершенно явственно читалось: «Так это не
ты?» В итоге данный вопрос они задали почти синхронно, а еще через несколько мгновений столь же
слаженно и в унисон прозвучало бесконечно изумленное:
- Историк?!
- Филис?!
Надо сказать, что вопрос «авторства декрета madame» занимал не только этих двоих: данная тема самым
активным образом обсуждалась и в кулуарах фэшн тусовки, и, разумеется, среди подчиненных Клариссы,
которые выдвигали порой абсолютно невероятные кандидатуры. Однако чаще других все же звучали имена
Лайонела и Алесандро, ну а реже – или, если семтно, то и вовсе никогда – законного супруга madame.
Впрочем, данное обстоятельство объяснялось во многом тем, что большая часть обсуждавших искренне
забывала о том, что «железная леди» на данный момент состоит в браке, ибо слишком уж редко данный
факт упоминался, а уж шанс увидеть полу-мифического супруга Клариссы выпадал реже снега в Сахаре.
Не миновали обсуждения пикантной и темы «особо приближенных» madame, и даже абсолютно равнодушный к
сплетням Марк Плейтон в этот раз казался всерьез заинтересованным циркулирующими по Ла Пристли
слухами. Впрочем, его интерес объяснялся отнюдь не желанием перемыть косточки любимому начальству,
а куда боле прозаическими причинами, а именно вопросом, кто встанет во главе дома моды во время
неизбежного декретного отпуска madame – Алесандро, если это действительно он наконец добился полной
благосклонности Кларисс, или… кто-то другой. Будучи умным человеком, Марк прекрасно понимал, что
должность эта, несмотря на свой временный характер, давала шикарные возможности и открывала большой
простор для карьерного роста, а потому проблема ВРИО madame волновала его самым серьезным образом.
Одним словом, когда Алесандро все же вернулся в Ла Пристли и оказался в комнате отдыха рядом с
дорогими сослуживцами, их напряженно-испытующие взгляды, обращенные в его сторону заставили
главного дизайнера поежиться и поспешно заявить:
- Моему самолюбию, конечно, очень лестны ваши взгляды, но вынужден вас разочаровать: к известному
событию я не имею ни малейшего отношения!
Судя по всему, в этот раз господин Риволи проявил несвойственную ему искренность, а потому
присутствующим не оставалось ничего другого, кроме как поверить и смириться с тем, что столь
интересовавший многих вопрос останется (ну хотя бы на время) тайной, покрытой мраком. Впрочем, дел
и поводов для размышлений и без того хватало – вначале связанных с показом «remember The Summer», а
затем куда более приятных, когда по окончании мероприятия Клариссу и ее «VIP-компанию» ждал
благословенный юг, ласковое море и уютный коттедж, принадлежавший Марку.
Традиция ездить на эту виллу во время бархатного сезона по окончании какого-либо грандиозного
проекта появилась несколько лет назад и с тех пор тщательно поддерживалась как редкая возможность
для «высшего командного состава» Ла Пристли «оттянуться по полной» по выражению Энтони. Минимум
прислуги и отсутствие посторонних (помимо основной компании в доме присутствовала лишь Келли, жена
Марка, которая работала в юридическом отделе дома моды) давали возможность расслабиться, а шикарная
вилла на побережье соответствовала даже весьма строгим требованиям капризной madame, а потому
времяпрепровождение там всякий раз оказывалось самым что ни на есть замечательным.
Разумеется, одним из главных условий полноценного отдыха было отсутствие разговоров о работе. На
время поездки забывались даже спорные и конфликтные моменты, так что единственным источником
конкурентной борьбы было едва прикрытое соперничество Милены и Алесандро за благосклонность madame:
Марк не мог отказаться себе в подобном удовольствии, устраивая гостей таким образом, что комната
Клариссы Фредерики находилась как раз между спальнями Сандро и Милены, а потому эти двое частенько
сталкивались по утрам в коридоре под дверью «железной леди» - с подносами для завтрака в постель и
с надеждой провести в этой самой постели несколько в высшей степени приятных минут…
Впрочем, несмотря на подобные недоразумения, пребывание на вилле для данной парочки было
действительно украшено вниманием madame К., на которую свежий морской воздух и сладкие ароматы
цветов, в обилие произраставших вокруг дома, действовали самым благотворным образом, даже теперь,
вызывая вполне умиротворенное, а порой и даже слегка романтическое настроение, к вящей радости как
главного дизайнера, так и ведущей модели Ла Пристли.
Что до остальных, не столь озабоченных благосклонностью железной леди, гостей виллы, им такое
миролюбивое настроение Клариссы давало возможность расслабиться и отдыхать, не думая ни о чем,
просто получая удовольствие и от природы, и от общения. Даже ехавший к Марку, терзаемый мрачными
предчувствиями Жан потихоньку «оттаивал», и хотя в присутствии madame руки его все еще слегка
дрожали, все остальное время арт-директор проводил на удивление приятно и беззаботно.
Подобная идиллия длилась до одного вечера – теплого, бархатного и, как считал Жан впоследствии,
обманчиво безмятежного, который вся компания проводила за неспешным ужином на террасе под
аккомпанемент негромко работавшего диска «Best romantic ballads» и отличнейшего розового вина. Сама
атмосфера, также как и непринужденный разговор, располагали к умиротворению и расслабленности, а
потому Жан почувствовал себя просто захваченным врасплох, когда неожиданно Кларисса повернулась к
нему с мягким:
- Господин Марли, я хотела бы прогуляться по берегу, вы не проводите меня?
Прозвучавшая как вопрос, фраза на самом деле была явным руководством к действию, и Жан это
прекрасно понимал, а потому, чуть побледневший и провожаемый не совсем добрыми взглядами Милены и
Алесандро, несчастный арт-директор вынужден был, поднявшись, предложить madame руку и покинуть
казавшийся таким безопасным и милым сердцу сад.
Жану, в отличие от Сандро или Милены, ночная прогулка по побережью в компании Клариссы виделась
действом отнюдь не романтичным, не говоря уже о том, что близость madame его, конечно, волновала
очень сильно, но совсем не в эротическом смысле, и потому все усилия Жан-Пьера сейчас были
направлены на то, чтобы ненароком не поскользнуться на попадавшейся порой среди песка гальки, а
также на то, чтобы не вздрагивать совсем уж явственно, когда madame слегка опиралась на его руку.
При таком нервном расположении духа бархатисто-нежное Кларино: «Господин Марли, мне нужно с вами
серьезно поговорить.» едва не вызывало у Жана обморока от страха – серьезный разговор с madame не
сулил ничего хорошего, однако окончательно арт-директора добила следующая фраза железной леди: «Но
для начала я хочу, чтобы вы поведали мне, что главным образом обсуждается сейчас в Ла Пристли? Вы
ведь в курсе!»
Жан, конечно, был в курсе, хоть сам в этих разговорах участия не принимал – благодаря Мириам он был
вполне осведомлен о состоянии семейной жизни madame, но своими знаниями с окружающими по понятным
причинам делиться не торопился. Однако и озвучить в присутствии madame основную тему сплетен он
никак не мог, о чем честно и заявил Кларе, отчаянно покраснев и в ответ получив почти ласковое:
- Ну не смущайтесь, вы же понимаете, что мне всё известно, просто я хочу услышать это от вас!
- Madame, я правда не могу этого произнести!
- Почему же? Ведь я просто хочу, чтобы вы сказали то, что я и сама знаю! Ну так что у нас сейчас
обсуждают больше всего?
- Кто отец вашего ребенка…
Жан еще никогда в жизни не наблюдал, чтобы лицо madame столь быстро переходило от одного выражения
к другому. И надеялся более никогда этого не увидеть, потому как зрелище было, мягко говоря,
пугающим, особенно вкупе с осознанием, что он только что ляпнул что-то совсем не то… непоправимо не
то…
Кларисс пришла в себя через пару минут – чуть прокашлявшись, madame наконец произнесла:
- Вообще-то я имела в виду разговоры о том, кто станет моим заместителем на время декрета… Но,
очевидно, названная вами тема и впрямь волнует моих сотрудников куда больше!
Как не сложно догадаться, оставшаяся часть прогулки прошла исключительно молча и была довольно
короткой. Кларисса выглядела погруженной в свои мысли, ну а Жану оставалось лишь уповать на то, что
данный «глобальный коллапс» не будет иметь катастрофических последствий и радоваться, что этот
вечер – последний, и уже следующим утром всю компанию вновь ждали каменные джунгли Нью-Йорка.
Что до madame, то она, появившись дома после трехнедельного отсутствия и нежно помуррчав с Лео,
пробыла в особняке всего несколько часов, а затем вновь исчезла под крайне неодобрительным взглядом
Мари-Элен, в котором буквально читалось: «Только примчалась – и уже на работу?»
В некотором смысле няня Антуана Леопольда была права – Клара и впрямь отправилась на работу.
Правда, не на свою. При всей любви к Ла Пристли, на данный момент у железной леди была куда более
желанная цель…
Несмотря на довольно плотный график исследовательской и преподавательской деятельности, обычно
Филис старался выкроить время и для факультативных занятий, и для дополнительных консультаций со
студентами, чья успеваемость по его предмету с точки зрения профессора могла бы быть выше. Сами
обучающиеся против таких методов ничего не имели, т.к. проводившиеся в кабинете профессора,
дополнительные занятия имели скорее форму увлекательной беседы, частенько сопровождаемой чаепитием
– Филис полагал, что подобная атмосфера более способствует усвоение материала, нежели скучное
сидение в безликой аудитории.
Однако на сегодня факультативы явно отменялись: едва войдя в приемную, Филис наткнулся взглядом на
бледную – крайне бледную даже на фоне светлых стен – Штеффи, а в следующую секунду обнаружил и
причину такой бледности. Причина эта удобно устроилась с журналом на диване – в широкополой шляпке
и больших темных очках, призванных сохранить её инкогнито.
Очевидно, данная маскировка была вполне удачной, а может сыграл свою роль тот факт, что обнаружить
саму Клариссу Фредерику в скромной университетской приемной было столь же вероятно, как встретить
там ожившего мамонта, но так или иначе Кларе удалось остаться неопознанной, несмотря на то, что
сопровождавшие в этот раз Филиса студентки отнюдь не брезговали гламурными журналами и «великую и
ужасную» железную леди лицезрели на фото не раз. Впрочем, такая недогадливость девушкам в данном
случае была только на руку, т.к. их присутствие рядом с господином профессором было отнюдь не по
душе madame, так что, два оказавшись в кабинете наедине с супругом, Клара весьма выразительно
прошипела:
- Что это за сомнительные девицы?!
Правда, сказано это было, несмотря на эмоциональную насыщенность, скорее для порядка, потому как
пояснения Филиса: «Ну почему же сомнительные, ma belle, это мои студентки, которые…» были прерваны
самым недвусмысленным: «Ладно, ты мне потом это дообъясняешь, а пока я слишком соскучилась!»
Такие прекрасные домашние Хроники, вот самое то, что мне сейчас нужно! Так уютно всё, как в одеялке сижу 
И я рада, что она совсем не одомашнилась, и я её прекрасно понимаю, что сбегать из дома иногда надо 
Так что Штеффи лучше искать себе другого счастья (автор, ну ты же ей найдёшь это счастье? 
