TS4 Мир: Мозгам отказать, или Рваные штанины времени

Это шапка. Пока такая.

В общем, все началось два с хвостом года назад, когда коллега уговорила-таки меня снова попробовать четверку. Или пять лет назад, когда написалась первая сказка про неправильного ДК? Или тринадцать лет назад (число-то какое мистическое!), когда любимый муж попросил на день рождения руль, а в магазине руля не оказалось, а оказался диск с клиентом World of Warcraft - и любимый муж, вздохнув, сказал: «Ну давай, что ли, посмотрим, что за игра, о которой так много говорят»? Или вообще все началось давным-давно и в одной далекой Галактике?

Но факт остается фактом, все началось и… Пусть будет еще одна тема с еще одним миром. Или двумя.

Традиционно 18+ - пикантных модов не стоит, но иногда проскакивают выражения. Ну и алкоголь, сигареты, насилие над здравым смыслом – как без этого-то?

Рисовать не умею. С фотошопом на «Кто вы? Подите прочь, мы не представлены!», поэтому честно скажу – страшно. Но со своими страхами надо бороться )))

 

Благодарю ))) А что заставляет офигевать по-прежнему? )))

Если просто количество незнакомых имен и названий - очень даже понимаю, сама офигеваю уже сколько лет ))))

 

Именно это! И еще как!

 

ну дак придумывает-то их цельная палестина сценаристов и романистов, а запоминать-то приходится каждой нашей бедной голове в отдельности ))))

 

Времени на все,к сожалению, не хватает. Сейчас ещё и в реале проблемы. Надеюсь к лету разгрести, тогда может посвободнее будет.

 

...

Кто-то должен стать дверью,
а кто-то замком,
а кто-то – ключом от замка.​

Неделю назад мы пили с ним в этой самой таверне…

Встретились мы случайно. В Аметистовой цитадели[1].

Я прибыл туда по приглашению верховного мага Кадгара[2], которого, как и меня, весьма беспокоило состояние Велена[3]. Дренейский пророк, далеко не юный, тяжело пережил очередную подлость КилДжедена[4]. Да и кто бы с легкостью перенес встречу с сыном, которого считал умершим, с сыном, который вырос, воспитанный врагом, явился уничтожить твой народ, убить тебя – и погиб сам, у тебя на руках…

Потому Кадгар, чья мудрость опережала годы, а живость суждений поторапливалась впереди мудрости, не упускал случая порадовать дренея малейшими добрыми новостями, порой не гнушаясь сам их придумывать, порой призывая советчиков.

Вот и тогда пригласил посоветоваться. Бои с Легионом шли с переменным успехом, и победными реляциями порадовать пророка не удавалось. После недолгих размышлений Кадгар принял мое предложение оповестить Экзодар[5] о том, что присоединившийся к Серебряному авангарду последователь пророка, воздаятель Борос, недавно попавший в плен к демонам и чудом спасенный, благоволением Света уже вполне здоров и рвется в бой. Хотя... За то, что сунулся в пекло без подготовки, за то, что погубил полтора десятка пусть не лучших, но смелых и умелых бойцов ордена, упек бы я этого Бороса года на три, а то и на пять, посланником в самый дальний, самый занюханный гарнизон, в распоряжение самого осторожного из штормградских военачальников – чтобы впредь думал головой, а не рогами. Упек бы, будь в Азероте немного спокойней.

Милорд Фордринг не одобрил бы таких помыслов – он умел прощать тех, кто оступился невольно. Но, хоть и назвал он, умирая, меня своим преемником, хоть и доверил одну из величайших святынь Серебряного авангарда – Испепелитель[6], до таких высот духа мне было еще далеко.

Впрочем, пророку знать содержание этих суетных дум было незачем, так что я дождался, когда Кадгар допишет свое письмо, добавил к печати Кирин-Тора для большей достоверности еще и орденскую печать, и мы распрощались, довольные тем, что изыскали возможность немного облегчить боль, терзающую душу Велена.

Всякий раз, бывая в штаб-квартире Совета шестерых, я с восхищением любовался изысканной простотой ее убранства – чуть более основательная, чем воздушная, парящая архитектура родного Луносвета, но легче и утонченнее творений титанов, цитадель Кирин-Тора напоминала храм. Наполненный Светом храм магии. И сейчас, как ни торопился я вернуться к делам, невольно задержался. Скользнул взглядом по кованым светильникам, которым магия и умение кузнецов придали самые совершенные формы, по гобеленам и картинам, по резной изящной мебели...

Сначала я не обратил на него внимания. Ну, подумаешь, отирается кто-то возле книжных шкафов, неприметный, тощеватый, тихонько перебрасывается словами с хихикающей Элизианой, самым симпатичным архивариусом Кирин-Тора. Мало ли в Даларане всякого сброда – недоучившихся магов, рассчитывающих когда-нибудь вернуться к наукам, невезучих наемников, зарабатывающих на жизнь чем придется! Оружие, что стояло рядом со шкафом, было куда интереснее. От массивного боевого топора, бережно укрытого поношенным плащом, исходила не слишком понятная темная сила. Ведомый любопытством, я приблизился.

Невзрачный книжник обернулся, из-под спутанных седых косм голубыми льдинками сверкнули глаза... Только тогда я узнал его.

На самом деле… На самом деле он почти не изменился – такие, как он, не меняются. Просто я не ожидал увидеть его здесь, в штаб-квартире Совета. Ведь даже неприметность эта – она была его второй натурой. Всегда держаться немного в тени, подальше от любого начальства, действовать по собственному усмотрению, не признавая, в конечном счете, никаких авторитетов, кроме тех немногих, кого он называл друзьями…

– Твои друзья так и не научили тебя причесываться? – вот не нашлось же у меня других слов для того, с кем не виделись долгих пятнадцать лет.

Надо признать все же, что расставание было настолько закономерным, насколько случайной вышла встреча – слишком мы были разными, слишком разными дорогами шли.

– Прикинь? – он сокрушенно вздохнул и развел руками. – Все больше плохому учат, заразы.

Слова так и не находились. Да и мысли смешались в беспорядке. В последнее время довелось мне несколько раз случайно встречаться в Даларане с его командиром. Конечно, я не преминул поинтересоваться судьбой старого товарища, но ответы получил столь уклончивые, что подумать можно было всякое.

– А что, твой драгоценный лорд не соблаговолил передать привет от меня?

– Передал, как не передать, – он усмехнулся. – Чтоб мой драгоценный лорд – и что-то не передал! Вы ж с ним одним миром мазаны, хоть и у разных алтарей.

Забавно: сердце, как раньше, легонько кольнула не то зависть, не то ревность. О командире своем он говорил редко, но как-то так, что становилось понятно: они близки настолько, насколько вообще он умел довериться кому-то.

– И ведь не удосужился ответить, тварь хладнокровная, бездушная! – наполовину в шутку, наполовину всерьез возмутился я. – Я тут, может, уже который год ночей не сплю в тревоге, а если сплю, то в слезах просыпаюсь!..

Он привычно пригнулся, уклоняясь от заслуженного вполне подзатыльника. Замахнувшись для второго, я краем глаза заметил изумленную физиономию Кадгара, чуть промедлил, и рука, снова не достигнув цели, скользнула по воздуху. Что ж, у верховного мага имелись основания удивляться: рукоприкладство в Серебряном авангарде не приветствовалось – даже по отношению к младшим чинам любого ордена, даже в воспитательных целях. И запрет этот негласный я искренне поддерживал. Всегда. Если только дело не касалось именно этого представителя именно этого ордена.

– То-то у твоего сиятельства доспехи солью проело, Испепелитель ржой покрылся, да и в подвале часовни святые мощи уже друг к другу на лодках в гости плавают, – ядовито ответил он. – А в Даларан я так, на б...дки наводить порядки, заскочил. Ну, пошли, что ли, выпьем?

Дела? Пусть дела катятся к демонам. Максвелл и Лиадрин разберутся с повседневными хлопотами. В конце концов, может быть у меня хоть что-то свое, личное, будь я трижды оверлордом Серебряного авангарда? Совсем, совсем неподобающие мысли – да чего уж, почти греховные в нынешние нелегкие времена. Однако слишком велик соблазн хоть ненадолго, хоть на час-другой забыть о Легионе, о вспыхнувшей с новой силой грызне Альянса и Орды, о неоднозначных, обрывочных вестях из Черного оплота[7], зависшего над гробницей Саргераса, о новых союзниках-иллидари, опасных своей странной силой, и просто побыть… Побыть собой прежним.

Правда, это означало не только снова почувствовать на щеках ветер дальних странствий, ощутить трепет юности и насладиться прочими приятными воспоминаниями, но и снова вернуться во власть сомнений, горечи, тревог, бессильного гнева – прелестей, что сопутствовали паладину, вера которого пошатнулась. Но если вместе с ним... Почему бы нет?

Спускаясь по ступеням роскошной лестницы Аметистовой цитадели я все еще не мог поверить в происходящее. Однако, задержавшись по привычке у двери фешенебельного «Приюта фокусника» и получив ощутимый тычок в бок: «Сдурел, ушастый? Двигай дальше!» – заулыбался, как полный, окончательный дурак. Это точно и несомненно было на самом деле. И это точно и несомненно был он. Хамоватый разгильдяй. Непутевый бродяга без гроша в кармане и без короля – хвала Свету! – в голове. Осмотрительный боец и верный товарищ. Мой… побратим.

Таверна «Грязное животное» пряталась в самой глубине ордынского квартала в северной части города. После истерики и демонстративного отбытия из Даларана Джайны Праудмур, воспылавшей к Орде горячей ненавистью, ордынцам вернули их собственность[8]. И они вернулись охотно и развернулись вовсю. Так что у входа, как в старые добрые времена, снова стояла, скрестив руки на могучей груди, Уда Зверюга – хозяйка и вышибала в одном, немного подсушенном временем лице. И у ног ее, как прежде, лежали гигантские северные волки – дети, а, может, и внуки тех, что порыкивали на нас в дни, когда Даларан парил над лесами Хрустальной песни в Нордсколе.

– Ну вы знаете, да? – дружелюбно оскалилась орка вместо приветствия. Звери тоже оскалились, но и вполовину не так дружелюбно. – Ведете себя смирно – и я не спускаю волков. Оружие оставьте.

– Щас… – бросил он в ответ. – Уда, думай, что и кому говоришь. Испепелитель не узнаешь? Нынче к тебе сам верховный лорд «серебряных» пожаловал.

– Потому и говорю, – буркнула вслед гостеприимная хозяйка. – Кабы по одному явились – слова бы не сказала.

Все еще стройная и гибкая Умбива – официантка и коронное блюдо местного меню – подмигнула игриво, приглашая за стол у огромного камина, вмещающего цельную тушу черпорога, не спрашивая, налила крепчайшей настойки из снежной сливы. Чуть позже, когда местные завсегдатаи, разгоряченные выпивкой и разомлевшие от хорошей еды, станут щедрее, обе троллины-официанточки – и Умбива, и Мимбихи – преобразятся до неузнаваемости, и чаевые польются на них обильным дождем. Пока же посетителей было немного, потому официантки, облаченные еще во вполне респектабельные одежды, обносили гостей яствами и выпивкой, пританцовывая просто из любви к искусству.

Я не спрашивал – хотя хотелось – как он провел все эти годы, чем занимался. Бессмысленно – выбор у него невелик или совсем его нет, выбора-то… Воевал, конечно. По изрядно поцарапанным латам, по неновой одежде, по полному пренебрежению внешним лоском можно предположить, что не особо преуспел. Разве что… Очень, очень бережно отставил в сторону топор, по-прежнему укрытый плащом. Неприятная вещица – даже Грань тьмы, которую когда-то в Цитадели Ледяной короны он кормил остатками душ рабов короля-лича, казалось, была безобиднее. Значит, как-то добыл оружие дорогое и редкое. Но что за оружие добыл, где и с кем воевал, отчего не преуспел – он все равно не сказал бы. Не сказал бы ничего – кроме того, что счел нужным. И когда счел нужным.

Я привык к этому. Еще в Нордсколе, когда жизнь швыряла нас по Борейской тундре, по заснеженному Драконьему погосту, по ущельям и шахтам Ледяной короны. Он и тогда не говорил ничего или очень мало. Я бесился сперва от этой гнетущей скрытности, старался расшевелить, разговорить его, что-то понять, что-то выведать. Не удавалось. Пришлось научиться понимать без слов. И оказалось, что с ним, как ни с кем другим, было легко молчать. И легко говорить ни о чем – о бюсте Умбивы, о вкусе сливовой настойки, о распаренном до состояния пюре жарком...

– Здесь почти ничего не изменилось, правда? – как прежде, я накрыл его ладонь своей. Как прежде, она спряталась в моей почти полностью. Кто подумал бы, что хватка у него… мертвая.

– Да почитай ничего не изменилось, – он усмехнулся, привычно отнимая руку и отбрасывая со лба отросшие вихры.

– Горячки не наблюдается, – отшутился я, слегка раздосадованный тем, что он все еще не приемлет никаких прилюдных проявлений никаких теплых чувств.

– Еще сердце проверь – на месте ли, – в притворном испуге он отодвинулся, делая вид, что собирается нырнуть под стол. – Больно уж хреновый из тебя лекарь, твое сиятельство.

Ну, хотя бы легкий тон принял сразу. Не было бы ничего глупее и тошнотворнее, чем сидеть друг против друга и мучительно подыскивать темы для разговора. Надо признать, у него были основания не доверять моим умениям врачевателя. Свет знает, сколько попыток исцеления даже не самых тяжких ран заканчивались тем, что с затейливыми проклятиями он поспешно уходил куда-то и возвращался, избавившись не только от ран, но и от ожогов – последствий заклинаний слишком ретивого лекаря. Но в конце концов я научился даже этому – лечить, не причиняя лишней боли.

Убывала настойка в тяжелом стеклянном графине, прибывало в таверне гостей.

Троллины уже сменили наряды на более свободные, и то одна, то другая все чаще задерживались у столов – пока ненадолго, всего на несколько соблазнительных па, заставляющих выпивох облизываться и лезть в карман за монетами.

Из кухни доносилось, порой заглушая голоса веселых компаний, шкворчание и повизгивания. Там священнодействовал – колдовал, камлал, ворожил – великий и ужасный Авило Лонгомба. Жарил что-то. Или кого-то... Оставалось только надеяться, что подругу свою боевую, разбитную и бывалую Мизенси, а не попавшего под горячую руку бедолагу-гнома, которого неистовый тролль в кулинарном экстазе мог бы зажарить и в прямом смысле.

Убывала настойка, но прибывали воспоминания.

Резня на палубе полузатопленного корабля отрекшихся. Жалкая и вместе с тем храбрая улыбка темноволосой девушки, льнущей к широкоплечему седому рыцарю смерти на балконе Наксанара. Пронзительный тоскливый вой зимнего горна и ненавидящий взгляд еще одного деснайта. Как его звали? Орбаз? Да, кажется, так.

От сильно подвыпившей компании гоблинов, гулявшей уже не первый час, отделился один. Отделился, направился было к нам с явным намерением выпить вместе. Остановился, мучимый сомнениями – кому бы предложить тост, исполнил что-то вроде дворфийской пляски "Шаг вперед – два назад", но остатки здравого смысла победили. Гоблин вернулся к своим и затянул заунывную балладу. Как и в других подобных образчиках устного творчества присутствовали в балладе престарелые родители, напрасно ожидающие домой сына, девушка, не знающая, что ее возлюбленный погиб, и бережно хранящая его портрет, и сам возлюбленный, героически сгоревший в боевой осадной машине вместе со всем экипажем.

– Все-таки кое-что изменилось. Гоблины! – раздраженно сказал он. – Престарелых родителей зеленозадый мудак наверняка продал в рабство – пока еще мог выручить за них хоть пару золотых, а девица, сколько я успел их узнать, всяко уже снюхалась с каким-нибудь шпаком-торгашом. Уда!

От его неожиданного рыка вздрогнул даже я. Однако хозяйка таверны – что значит привычка! – неторопливо подошла ближе, вопросительно подняла брови.

– Уда, ключ!

На втором этаже таверны кроме гамаков и нар для самых неприхотливых постояльцев за утопленной в стене дверцей скрывался коридор, ведущий к отдельным покоям – для тех, кому наскучили шум и веселье и требовалось уединение, чтобы пообщаться. Мы бывали там – во времена нордскольской кампании.

Уда поморщилась, сказала что-то, почти неслышное за голосами разгулявшихся посетителей.

– Ключ, Уда, – ровно повторил он, протягивая руку.

Снова покривившись недовольно, хозяйка опустила в подставленную ладонь ключ с длинной резной бородкой.

– Пошли, – он мотнул головой, указывая наверх.

Нравы орков и троллей были весьма свободными – они ценили жизнь и удовольствия здесь и сейчас, смотрели на мир с простотой примитивных философов. Да и на ремонт отдельного помещения – коли уж возжаждавшие уединения чего-то не поделили бы – вечерней выручки в "Грязном животном" должно было хватить. Так что хмурилась Уда больше для порядка.

Поднимаясь за ним по неширокой лестнице, я не удержался от ехидного замечания:

– А ты все еще весьма убедителен.

– Ага, – хмыкнул он. – Даже чуть больше, чем раньше.

Таверну мы покинули только на рассвете. За столом у камина клевала носом Умбива. Проходя мимо, этот засранец сунул ей за корсаж, скудный по размерам, но весьма щедро украшенный и снаружи – богатой вышивкой, и изнутри – изобильным содержимым, пару золотых монет немалого достоинства. Откуда только что взялось? Чтобы не отставать, я добавил еще парочку от себя. Троллина сонно встрепенулась, послала вдогонку воздушный поцелуй.

Должен сказать, я совсем не терзался угрызениями совести от того, что столько времени провел вдали от дел, не думал, что мои собратья наверняка уже обеспокоились внезапным исчезновением Верховного лорда и хорошо если не выслали поисковую партию... Головная боль от выпитого лечилась элементарно и быстро – пузырьком целебной настойки. Мир же и легкость, отчего-то воцарившиеся в душе после этой встречи, заполучить было бы не так просто.

Мы договорились встретиться снова – неделю спустя.

То есть – сегодня.

[1] Резиденция Совета шестерых – руководящего органа магического ордена Кирин-Тор.
[2] Глава Совета шестерых. Уникум. Иногда его хочется убить. Просто так. Ибо БЕСИТ! ))
[3] Лидер фракции дренеев – космических изгнанников, бежавших от Легиона в незапамятные времена. Собственно, бежали они потому, что к дренеям (называвшимся тогда эредарами) явился падший титан Саргерас и предложил перейти на сторону Зла, потому что у него есть печеньки.
Двое из руководящего эредарами триумвирата – КилДжеден и Архимонд – на печеньки уговорились, а третий – Велен – не поддался ни в какую, погрузил кого успел в космический кораблик и с помощью наару (воплощения Света) свалил на крейсерской, уворачиваясь от снарядов, которыми его провожали бывшие братья.
Бывшие братья обиделись и с тех пор как-то… недружелюбно к нему относятся. Где найдут – там и относятся. А поскольку в конце концов Велен с оставшимися обитателями кораблика оказался на Азероте – относятся и на Азероте тоже.
[4] Один из бывших братьев Велена и нынешних высокопоставленных военачальников Легиона.
[5] Собственно космический корабль, на котором сваливали дренеи (правда, уже с Дренора). Одновременно – столица фракции.
[6] Испепелитель – артефактное оружие паладинов специальности «Воздаяние». Легендарный меч Александроса Могрейна, испепелявший нежить. Впрочем, Могрейну – ни одному из троих – это не помогло.
[7] Черный оплот – Акерус, некрополь, резиденция рыцарей ордена Черного клинка, рыцарей смерти.
[8] Имеются в виду события аддона «Туманы Пандарии», когда под воздействием сердца И-Шараджа Гаррош Адский Крик, вождь Орды, сбросил на альянсковский город Терамор манабомбы, сильно проредив местное население. Ну и еще кое чем напакостил. Тогда ордынцев в Даларане (нейтральном, между прочим, городе!) в отместку тупо вырезали. Тех, кто не успел бежать. А когда на Азерот в очередной раз приперся Легион, Совет шестерых вспомнил, что без ордынцев справиться будет тяжеловато, и предложил им вернуться. Член совета Джайна Праудмур, которой принадлежал Терамор, смириться с этим не пожелала и, наорав на всех нехорошими словами, отвалила и в событиях аддона Легион практически не участвовала

 

...

…Кувшин с вином почти опустел. Заказываю еще один. Сидеть и ждать – и не пить – выше моих сил. Листаю валяющийся на барной стойке журнальчик с картинками – раньше такого не было. Дело рук гоблинов из Дворца удовольствий Галливикса – пытаются делать деньги на всем, отбивая хлеб у Умбивы и Мимбихи. С другой стороны, девицам тоже надо отдыхать когда-то.

Волки Уды, гигантские северные волки, дремлют у ее ног. Шевелят ушами. Повизгивают во сне – совсем по-собачьи.

Неделю назад мы пили с ним в этой самой таверне. Всего неделю. А потом случилось… То, что случилось.

У случившегося есть название. Одно слово. Огромное. Черное. Режущее горло, гортань, легкие. Именно это слово выкрикнул Максвелл, когда я вернулся в Часовню Последней Надежды из Храма Света. Именно это слово я повторял столько раз – до сего дня. А сегодня не хочу, не могу повторить – даже сам себе. До тех пор, пока не увижу его.

Я не думаю, что он придет. Теперь, после случившегося.

Я надеюсь, что он не придет.

Я боюсь, что он придет.

Гул голосов в таверне стихает. Оборачиваюсь ко входу.

Если бы он постоял в дверях пару секунд... Это, пожалуй, было бы еще эффектнее.

Или эффектнее все же так? Войти, кинуть беглый взгляд на подавшуюся навстречу хозяйку таверны – беглый, но заставивший ее застыть на месте, – и двинуться к стойке, не задерживаясь ни на миг, зная, что любой уберется с дороги так поспешно, как только позволит помутненный выпивкой разум и заплетающиеся ноги.

Волки Уды прижимают уши, щерятся беззвучно. И даже у этих бесстрашных зверей поджаты хвосты.

Сейчас он не кажется ни невысоким, ни хрупким, ни неприметным. Как не казался таким во время самой первой нашей встречи – пятнадцать лет назад, у Часовни Последней Надежды. Старый плащ цвета запекшейся крови. Доспех под плащом, черный непроглядной чернотой северной полуночи. Пронзительный, непереносимый синий огонь в глазах. И сила, пугающая сила, чуждая всему, чуждая самой жизни... Я уже совсем не уверен в том, что источник этой силы – только его оружие.

Что есть правда? Где она? В том, кто в снегах Нордскола помог мне понять свое место в этом мире и научил снова жить вопреки всему? В том, с кем неделю назад мы пили здесь сливовую настойку и вспоминали, каково порой приходилось? В том – скрытном, замкнутом, но таком родном, несмотря на все, что нас разделяло? Или в том, кто сейчас идет ко мне и от кого шарахаются в сторону даже хмельные до абсолютного изумления ордынцы?

Сколько можно идти эти несколько ярдов? Кажется, прошли уже часы.

Почему-то он держится очень прямо – непривычно прямо для отрекшегося. Ага, понятно – подволакивает ногу и старается, чтобы этого никто не заметил. Только он… Только такие, как он, на такое способны.

И... Демоны его побери, он по-прежнему не надевает шлем не только в городе, но и в бою: седые лохмы, брови, ресницы изрядно опалены и на смертельно бледном лице – уродливые следы свежих ожогов. Эти следы останутся надолго.

Когда-то я в меру своих скудных способностей старался исправить последствия его встречи с Лоскутиком, гигантским поганищем – прощальным приветом короля-лича своим рыцарям-отступникам. Королевский лейтенант, дважды вырвавшийся из-под власти – или дважды... предавший? – своего сюзерена, мальчишка-отрекшийся отвлек внимание монстра на себя, и те, кто благодаря этому уцелел и победил, сделали все, чтобы вернуть товарища в строй. О внешнем они думали в последнюю очередь, оттого и результат оказался жутковатым. Но сейчас...
.
Сейчас – совсем близко – он настолько страшен, что почти... Почти совершенен.

Наши взгляды скрещиваются – словно клинок Испепелителя встречается с его чудовищным топором – и ни один не хочет и не может уступить.

– Уда, – окликаю хозяйку. – Уда, ключ.

Чувствую, как она хмурится, хочет возразить. Могу понять. Нынче она опасается всерьез. Зря. Гораздо больше проблем мы доставим, оставаясь здесь, внизу.

– Ключ, Уда! – повторяю, и в голосе лязгает невесть откуда взявшийся металл. Да, я научился у него многому.

Понимаю, что Уда собирается швырнуть ключ на стойку, и предостерегающе качаю головой. Протягиваю руку. Почти сразу хитроумный ключ приятно холодит ладонь, а орка, тихонько ворча, возвращается на свой пост.

Волки Уды нервно рычат. Интересно, что было бы, не стой она между ними?

– Ты знаешь все вопросы, которые я хочу задать, – все еще смотрю в упор. Играть с ним в гляделки всегда было безнадежным занятием: этот синий огонь – или лед? – обжигает до боли, до паники. Но я смогу. Сегодня – смогу. – И ты дашь мне ответы на них... Владыка смерти.

Я впервые побеждаю в этой игре – он отводит глаза.

– Крепкого. Здесь. Сейчас, – говорит глухо бармену.

Торжество от этой глупой, крошечной победы больше самой победы, и вряд ли его можно счесть благородным чувством, подобающим воину Света. Но не могу не улыбнуться торжествующе.

Поднимаясь по ступеням, он прихрамывает еще сильнее, цепляется за перила, чтобы не натрудить поврежденную ногу. От Лиадрин знаю, кто оставил эту памятку, и сочувствие мешается с невольным, недопустимым злорадством.

Кажется, что мы поднимаемся слишком медленно – я уже почти теряю терпение и готов прикрикнуть на него, чтобы поторапливался. К Древним богам Кодекс! К Древним богам понятия о приличном и неприличном, подобающем и нет! Он слишком близко, слишком. От этой близости – почти как в Нордсколе – мутится в голове, все передуманное, перечувствованное за эти дни просится наружу. Клянусь, еще десяток ступеней – я не выдержу и… К Древним богам, все к Древним богам!

Но лестница все-таки кончается. Не удержав равновесие, он оступается, едва не падает, ругается сквозь зубы. По привычке подставляю руки, чтобы подхватить. Он отстраняется, упрямая тварь. Чудом проглотив рвущиеся с языка слова, еле-еле попадаю ключом в замочную скважину. Чуть не вырвав с мясом ручку, распахиваю дверь – тяжелую дверь, рассчитанную на буйных ордынских постояльцев, и, едва она затворяется, даю себе волю – сгребаю его за ворот, срывая к чертям грубо сделанные застежки плаща, и вжимаю в стену:

– Ты что ж творишь, сволочь? Некромант недоделанный, протез правой руки короля-лича! Да я тебя за Тириона... На ноль помножу!!!

...Внизу волки Уды жалобно скулят, прикрывая морды лапами.

***
Я уже подустал и, кажется, слегка охрип. Но то самое слово, омерзительное, дурнопахнущее, колючее, все же не сказано – не решился.

– Проорался? – он аккуратно высвобождает плащ из моих рук, но от стены не отходит, так и стоит, привалившись к ней. – Бестолочь. Вон, смотри, порезаться умудрился.

Поняв, что я могу и продолжить, добавляет поспешно:

– Блин, помолчи, а? Лучше уж давай подеремся.

Выдыхаю заготовленный на новую тираду воздух. Злость остывает понемногу, отступает и давящее ощущение невозможности происходящего, что охватывает живых в присутствии рыцарей смерти. Не мог он... Не верю! Не хочу верить – даже несмотря на то, что произошло два дня назад. Тогда из Храма Света, атакованного демонами, я вернулся к разгромленной часовне и оскверненному кладбищу и узнал о нападении Черного клинка. Максвелл, прямой, как древко копья, и потому не выбирающий выражения, не преминул особо подчеркнуть, кто возглавлял этот налет, и я сто раз проклял себя за слепоту, за глупую сентиментальность, не позволившую сразу понять, до кого дослужился, во что превратился с годами мой... побратим.

Вместе со всеми я устранял последствия нападения – не прячась от укоризненных взглядов товарищей, отмывал закопченные стены, обновлял благословления и заклинания, исцелял пострадавших, чинил перильца и ограждения, уговаривал самых горячих и нетерпеливых подождать с выводами и скрипел зубами, то мечтая, как сам – лично! – вытрясу из него остатки его черной души, то хватаясь за голову не в силах поверить в случившееся. И сейчас... Смотрю на него – и снова не верю. Точнее, верю. Ему верю. В него – верю. Не способен он на предательство.

– Драться с тобой нынче, ага... Нога-то сломана? Ну вот. Мало того, что на полутора ногах приковылял, так еще и не видишь наверняка ни х... Ничего.

Он моргает несколько раз, морщится болезненно.

– Да не, вижу чего-то. Фигня, обожгло малость. Пройдет.

Раздолбай! Как умудрился он выжить в эпицентре испепеляющего разгневанного Света? Как вообще он умудрился дожить до этого дня? И ведь пришел. Мог бы не приходить – кто б заставил? – но пришел. Значит... Значит, тоже верит мне. Отлепляю его от стены, осторожно подталкиваю к кровати.

– Раздевайся. Да не бойся, я не забыл еще, как нужно, чтобы было не очень больно.

– М-да? – спрашивает он недоверчиво, поводит плечами, сбрасывая плащ прямо на пол, тяжело опускается на постель, отстегивает наголенник.

– М-да! – передразниваю. – Снимай свою адскую скорлупу, все снимай, запечешься же к... к свиньям! Или помочь?

Избавляясь от кованных с саронитом доспехов, он бормочет что-то невнятное. Разбираю среди прочего звуки родной речи – что-то о крылобегах и их безнравственных всадниках, с трудом сдерживаю нервный смешок. Исчерпал, значит, свой немалый запас, перешел на позаимствованные у старшего товарища ругательства. Нет бы и впрямь чему хорошему у него научился! Хотя чему хорошему мог бы научить Ткач смерти…

– Перестань сквернословить, не гневи Свет, – говорю назидательно, укладывая его поудобнее. – А то уши надеру.

Он откидывается на тощие подушки, прожигает напоследок злым, опасливым взглядом и крепко зажмуривается. Спрятался...

Тоже закрываю глаза и собираюсь с духом. Потом, прикинув и поняв, как лучше, направляю поток крошечных вспышек-искорок света на место перелома.

Через несколько минут, выдохшись, с некоторой грустной гордостью отмечаю: перелом – причем довольно сложный, хоть и подживающий уже из-за особенностей отрекшихся, – срастить удалось. Ожоги вот остались, это да. Но не слишком сильные – куда более безобидные, чем те, что уродуют лицо. Легонько дергаю его за волосы:

– Все уже, трусишка. Просыпайся.

– Спасибо, – он вымученно улыбается.

Конечно, больно, по-другому и быть не может. Святой Свет – не лучшее лекарство для нежити и для проклятых. А уж для того, кто и то, и другое... Где-то должна быть какая-то выпивка, в счет за отдельные номера ее точно включают. А, вон же, прямо на столе бутыль с ромом. Не из дорогих, конечно, и теплый, но сойдет. Наливаю полстакана, подаю болящему, помогаю сесть.

– На! Физиономию сам себе подправишь потом – тут я пас, только усугубить могу, – говорю нарочито грубо, чтобы не сопереживать больше дозволенного – разговор о нападении на Часовню отнюдь не закончен. И даже не начат. – А вот кость надо было чинить побыстрее, не то срослась бы кабаньим хреном. Нет, если тебе так воевать удобнее – на здоровье. По новой сломаю и недорого возьму.

– Все-таки изверг ты, светоносный, – говорит он задумчиво, поправляя штанину, отхлебывает крепкую гадость как воду. – А народ все больше от меня шарахается.

– Ах ты!.. Нечестивое порождение... безответственных родителей! Рожу-то подпалил небось, белочек из огня спасая, а? Чтоб с тобой тут миндальничать?!.. – в этот раз от затрещины увернуться он не успевает, отлетает в стену. Недопитый ром выплескивается из стакана, заливая постель и нахального пациента. – Ну, ввел все же в грех, ну что ты будешь делать!.. Да как тебе в дурную башку вообще такое прийти могло – на покой самого Тириона Фордринга посягнуть?

Он снова морщится, как от боли:

– Кабы мне...

Или все-таки от боли?

– Рассказывай.

Он рассказывает. Вернее, докладывает. Сухо, сжато, очень... по-деловому излагает историю "Четырех всадников" – дикую историю создания совершенного оружия Тьмы, под ударами которого не может устоять и скверна Легиона. Вдвойне дикую от того, что лишенными посмертного покоя жертвами проклятия Плети стали лучшие из лучших. Втройне дикую от того, что возвращал их к не-жизни он сам – отрекшийся, рыцарь смерти, дважды испытавший это проклятие на себе. Возможно, история в его изложении предназначена для стороннего уха, укорочена, смягчена. Но волосы у меня на голове от ужаса не шевелятся только потому, что в узел собраны.

– Ну а потом... Сияние рассвета – и опа. Отступили мы. Твои люди все живы остались, – не то спрашивает, не то утверждает он.

– Все.

– И то хорошо.

Не договаривает что-то. Придурок, демоново семя. "Мы можем больше, чем живые", как же, как же!.. Надо же быть таким остолопом! Что спросить-то сначала? Все сразу не спросишь. И уж точно не спросишь, зачем он послушал советов нового короля-лича вместо того, чтобы...

– Ты кого... потерял?

Не угадал с вопросом. Он мрачнеет. Встает тяжело, все еще прихрамывая, отходит к окну, прижимается лбом к стеклу. Зря, однако. Стекло-то наверняка теплее.

– Скажи. Может, сумею помочь.

– Не сумеешь, – не оборачиваясь, зло говорит он. – Я, б…ть, уже сам себе помог. Дарион погиб. А я его... поднял. Вместо, значит, Фордринга, чтоб лошадь не простаивала.

Вот это... Вот это словно удар под дых. Даже мне. А ему? Встать и подойти стоит немалых усилий, но все же подхожу, обнимаю за плечи, укрываю своим плащом. Зачем? В комнате тепло, да и не мерзнет он. Никогда. Наверное, чтобы просто быть рядом? Не вырывается, не говорит ничего, не шевелится даже, словно окаменев. О чем думает? Кто знает... Может, о том, что не мог поступить иначе, не принять чудовищное решение, чем бы оно ни обернулось – никому, кроме проклятых, не под силу снести такой груз на совести. Да и не переложил бы он эту ношу ни на кого. Может, о том, что, пытаясь в который раз повернуть колесо судьбы, не позволил уйти с миром тому, кого считал больше чем братом. Может, о том, что не пришлось бы сейчас корить себя за все это, если бы один непутевый паладин в Цитадели Ледяной Короны оказался более красноречивым. Чего мне стоило тогда просить Тириона проявить милосердие, отпустить его, не возвращать к мучительному существованию проклятого! Но милорд меня не послушал. Даже если б знал, как все повернется, – не послушал бы.

– Тебе никогда не хотелось исповедаться? – спрашиваю неожиданно для себя.

Он поворачивается с таким изумлением, словно я предложил то ли с Аметистовой цитадели немедля спрыгнуть, то ли вместе напиться крови младенцев.

– Зачем?

– Не знаю. На душе легче становится, если покаешься. Леди Пейлтресс умеет подобрать слова для каждого. Это я... только мечом махать могу.

Он усмехается.

– Чтоб тех собрать, перед кем мне покаяться бы стоило, некроманты нужны. Хар-рошие. Твое сиятельство первым же и завозмущается. А так... чего зря воздух-то сотрясать?

– И ты ни о чем не жалеешь? Совсем ни о чем?

– Жалею, – резко отвечает он. – Думаю дофига, а от этого – нет-нет да сболтну лишку. Об этом и жалею.

Ясно. Снова ощетинился ежами и надолбами. Снова в глухой обороне. Снова против всего мира, а весь мир против него. Дурак...

– Дурак, – повторяю шепотом – во взъерошенную макушку.

– Иди к черту.

Он выкручивается из рук, хромает к столу, разливает ром по стаканам, не дожидаясь осушает свой единым духом, наполняет снова. Пожимаю плечами и присоединяюсь.

– Я ж не виноват, что мне всех несправедливо обиженных хочется свернуть в клубок, укрыть теплым одеялом и защитить от всего. От будущего. От настоящего. От прошлого...

– Несправедливо?

Поперхнувшись, он отставляет стакан в сторону, смотрит в упор. Долго. Потом вздыхает, покачав головой:

– Паладин...

– А что делать? – вздыхаю и я.

И столбенею, заметив вдруг в ледяных непроницаемых глазах проблеск Света.

 

Раз уж в оборотнях нам дали в галерею семью Баровых, расскажу немножко про их однофамильцев из World of Warcraft (может, кому-то пригодится для каких-то историй) и покажу их в своей штанине времени.

В Западных Чумных землях, расположенных по пути из столицы королевства Лордерон в земли высших эльфов, есть огромное озеро – Дарроумир. Говорят, что некогда – когда корабли изгнанных с Калимдора эльфов пристали к берегам Восточных королевств – изгнанники, двинувшиеся на восток в поисках пристанища, обнаружили на этом озере и острове на нем, Каэр-Дарроу (явно вулканического происхождения, как и само озеро), место силы и даже установили там рунный камень. Но много лет прошло с тех пор, много войн прокатилось по Азероту и подтвердить или опровергнуть эту историю уже некому.

...

Однако же подтверждением легенды может служить то, что на берегах озера некогда был создан орден Серебряной длани. В здешних водах совершали омовение паладины, присягнувшие служить святому Свету. Здесь во время Второй войны они защищали от чернокнижников Орды некий рунный камень. Тот ли, что был установлен изгнанниками с Калимдора, или позднейший новодел, установленный магами Кель’Таласа (любили эльфы рунные камни, полезная вещь), – неведомо. И прах первого паладина ордена – Утера Светоносного, павшего от руки Короля Лича, – поныне покоится в гробнице, выстроенной в нескольких милях отсюда.

И уж совсем прямым подтверждением можно считать жуткий Некроситет (Sholomance), словно выросший из скал Каэр-Дарроу. Вряд ли пристанищем некромантов стало место, совершенно лишенное силы, не так ли?



Зловещий замок когда-то был родовым поместьем семьи Баровых (фамилия вполне русская, кстати, хотя имена членов семьи уже не позволяют в полной мере привязать их к русской культуре). Ну... как родовым – скажем прямо: о иных Баровых в Лордероне – до тех, что поселились на Каэр-Даррроу, – сведений нет никаких.

Так что можно смело предположить, что глава семейства, лорд Алексей (на самом деле – Алексий, Alexi) Баров, неплохо заработал во время войн с орками. А с учетом того, что лорд Баров владеет имуществом в разных частях Лордерона, но ни он сам, ни его сыновья, ни его люди не упоминаются, когда заходит речь о кампании по защите рунного камня на Каэр-Дарроу (ну той, когда паладины против чернокнижников), можно предположить как то, что сценаристы стратегии Warcraft II: Tides of Darkness просто не предусмотрели появления в World of Warcraft такого колоритного персонажа, так и то, что приобрел Баров свое «родовое» поместье уже после этих событий. Лично мне – как реликту, заставшему «святые 90-е», – более симпатична вторая версия.

Итак, с Алексеем Баровым мы уже чуть-чуть познакомились. Теперь немного о его семье. Супруга Алексея – Иллюсия Барова (Illucia Barov). В источниках называется дворянкой. Но не слишком понятно, что имеется в виду – то ли что сама Иллюсия была из знатного рода, то ли то, что стала дворянкой уже в семействе Баровых. Эффектная брюнетка. Скорее всего, жрица, поскольку при встрече с ней в… сложных обстоятельствах убеждаешься, что она владеет способностью контролировать разум.

Сыновья – Алексий (тут уже совершенно отчетливо Алексий – в отличие от отца) и Уэлдон (Weldon). Оба представляют класс «разбойник» (Rogue). Ситуации, в которых с ними встречаешься, с высокой степенью вероятности заставляют предположить, что они близнецы: каждый из них, посылая героя за головой брата, не упоминает о старшинстве, оба говорят только, что второй – «еще один наследник». А так-то да, «братская любовь» присутствует в полный рост.

Дочь – Джандис Барова (Jandice Barov). Милашка. Скорее всего, младший ребенок в семье. Опять-таки скорее всего – незамужняя (возможно, идейно), потому что живет с родителями. Есть упоминания о том, что получила образование в городе магов, Даларане, и даже состояла в магическом ордене Кирин-Тор. По крайней мере, когда встречаешься с Джандис в тех же прискорбных обстоятельствах, что и с ее матушкой, девица использует способности мага (в частности, создание призрачных копий самой себя, иллюзий, – правда же, это было бы больше к лицу леди Иллюсии?).

Вот такие милые люди жили и не тужили в поместье на острове Каэр-Дарроу до тех пор, пока на землю Лордерона не пришла Плеть и с ней Чума. Чуму распространял Культ проклятых, создал и возглавлял который маг Кирин-Тора Кел’Тузед (Тузад на самом деле, но на русском это как-то стремно звучит). Кстати, жертвой Чумы (скорее всего, Чумы) пал один из сыновей Баровых – Алексий, тогда как Уэлдон в это время либо был в отъезде, либо успел покинуть поместье и Западные Чумные земли вообще, заподозрив неладное.

Где и как пересеклись пути Алексея Барова и Кел’Тузеда – не сообщается. Возможно – возможно! – они были знакомы через Джандис, поскольку та училась в Даларане и входила в Кирин-Тор. Возможно, Кел’Тузед, прибыв в Лордерон (а прибыл он туда не с огнем и мечом, а с тайной миссией по созданию культа: то есть не сразу начал бегать по королевству с криками «Все должны умереть!», как-то попозже стал предаваться этой забаве, а сперва-то должен был вести себя вполне цивильно), счел правильным для начала представиться одному из крупнейших местных землевладельцев. Возможно, были и другие обстоятельства, при которых они могли встретиться. Но факт остается фактом. Они встретились.

То ли Алексей на склоне лет стал задумываться о том, что ждет за чертой, и подозревать, что лично его – ничего хорошего. То ли изрядно постаревшая Иллюсия, глянув в зеркало, печально констатировала, что время никого не щадит. Тут тоже возможны варианты на любой вкус (за что люблю первоначальный лор WoW). Впрочем, главным виновником того, что произошло с поместьем, источники называют Алексея. Но мы-то с вами знаем, что муж – голова, а жена – шея. Да и в конечном итоге имеет значение только то, что Баровы предоставили свое поместье Кел’Тузеду для создания учебного заведения, где должны были учиться маги – это для надзорных инстанций. А по факту, разумеется, учились некроманты, в распоряжение которых было предоставлено не только поместье, но и жизни челяди и местных жителей. За это Баровым было обещано бессмертие. Что ж, они его получили. Правда, скорее всего, немного не то, на которое рассчитывали.

Некроманты Культа проклятых проводили в поместье свои… крайне неаппетитные обряды с участием (или с использованием? Скорее, с использованием) предоставленных им мирных жителей, создавая из их крови, плоти и душ всяких там поганищ и прочих тварюшек. Среди интересных личностей в культе и в Некроситете стоит отдельно упомянуть Теолена Крастинова по прозвищу Мясник (с семьей Баровых он в принципе не связан, так что можно было бы и не упоминать, но…). Позднее – в аддоне Shadowlands, где события происходят на том свете (ага, вот даже так), – мы находим камень грехов Крастинова, на котором написано: «Некогда уважаемый, почитаемый-, благородный врач. Однако Крастинов поддался темной жажде знаний и силы. В его безумии были замучены и убиты тысячи невинных. В его безумии их кровь была использована для создания чумы, которая убила еще тысячи. Так врач стал мясником. Безумие – не оправдание для совершенных грехов. Покаяние – вот единственный ответ. Избавьте его от жадности, от жажды власти и, быть может, для него еще возможно искупление».

Алексий Баров – старший, Иллюсия и Джандис (как и Крастинов) встречают приключенцев в Некроситете в качестве боссов подземелья. В старом Некре Алексий представал перед незваными гостями в виде рыцаря смерти (после обновления подземелья стал уже таким… менее материальным – черепок и несколько косточек). Призрачная Иллюсия в старом Некроситете – и вообще никакой Иллюсии в новом. Ну и милашка Джандис, тоже призрачная, с ее копиями в обеих версиях подземелья. Приключенцы же (если получится, потому что боссы были довольно лютыми) и пресекают их печальное посмертие.

Алексий Баров – младший, как говорилось выше, скорее всего, погиб от Чумы. Игроки (ордынцы) встречались с ним дважды. В первый раз – еще в классической версии WoW – в укрепрайоне неподалеку от Подгорода, столицы отрекшихся, стоял отрек-щеголь – в лохмотьях, оставшихся от некогда богатого одеяния (все время мне почему-то видится на нем фрачная пара, хотя, конечно, ничего подобного – просто брюки, жилет и белая рубашка), с голдой на шее и при монокле.



От него-то мы и узнавали, что семья Баровых была более чем богата: он просил сперва принести документы, подтверждающие право собственности на имущество (видимо, на недвигу или предприятия) в разных концах Лордерона, а затем и голову брата – чтобы других претендентов на наследство не осталось (нужные документы хранились в Некроситете, так что, если удавалось их раздобыть, Уэлдон действительно оставался последним претендентом).

Точно такая же история была и у игроков за Альянс. Квестодателем, соответственно, выступал Уэлдон – такой же щеголь при белой рубашке и монокле, только, само собой, не настолько оборванный и не настолько… разложившийся. От него можно было узнать любопытную деталь. Оказывается, братья как минимум однажды встречались уже после смерти Алексия. Э-э-э-э… Глупо как-то звучит, да? В общем, после того, как Алексий скончался, а потом поднялся в виде отрекшегося. Звучит немногим лучше, но это означает, что встречались врагами (мало того, что враждуют по сюжету игры Орда и Альянс, так еще и люди не желают признавать за отреками права на существование, боятся, что ли). Встречались, в общем, – и пощадили друг друга. Тогда. Правда, Уэлдон говорит, что это ОН пощадил Алексия. Но… Будучи упертым ордынцем, я патриотично предполагаю, что имело место как минимум обоюдное «милосердие».

В обмен на голову одного из братьев (ордынец – за голову Уэлдона, альянсер – за голову Алексия) игрок получал аксессуар «Набатный колокол семейства Баровых» (понятия не имею, почему колокольчик, которым вызывали слуг, стал набатным колоколом), при использовании которого должны были набежать трое слуг поместья Баровых и, согласно описанию, «готовить, убираться и воевать за вас». Как это выглядело – опять-таки понятия не имею, колокольчик валяется в банке, поскольку эксплуатировать чужих слуг всегда считала неприличным.

Позднее, в дополнении Warlords of Draenor, игроки снова сталкиваются с братьями-акробатьями. Как ни странно, живыми (ну, один – все же условно живой) и совместно владеющими предприятием по лесозаготовкам «Баров Индастриз». Оба брата (Алексий – у ордынцев, Уэлдон – у альянсеров) становятся гарнизонными спутниками.

Любопытная деталь. Игрок получает одного из братьев Баровых в спутники, занимаясь лесозаготовками. Просто в один прекрасный момент слышит (ну, видит, потому что это в чате написано) крики о помощи, находит упавшее дерево, а под ним… «Эй, командир, тут какая-то женщина застряла!»

Так реагирует на находку орк-батрак, помогающий валить деревья. Думаю, что политкорректность не позволила полноценно стилизовать орочью речь, но суть проблемы понятна. Аналогично реагирует и хуман-лесоруб: «Я помогу этой малышке!»

Учитывая, что Алексий – отрекшийся (с их в целом охрененной озвучкой, от которой мороз по коже), а Уэлдон – хуман с бодрым баском, больно даже подумать, на куда упало это дерево.

Разумеется, из разговора с каждым из братьев выясняется, что дерево на него обронили не случайно, а по приказу того, второго. И, разумеется, один немедленно заказывает голову другого, выдавая в награду аксессуар «Колокол дровосеков семейства Баровых», при использовании которого на помощь игроку приходят дровосеки «Баров Индастриз». Как это выглядело – снова не имею понятия, по упомянутой ранее причине.

Оба брата до неприличия высокомерны. К игроку – и тому, кто бегал за документами в Некроситет, и к тому, что вытаскивал их из-под дерева на Дреноре, – обращаются не иначе как «Мой друг-простолюдин»/»Мой добрый простолюдин». Получив на Дреноре голову братишки, приговаривают: «Ах ты мерзкий, предательский козий сын! Сильнее твоей жадности только моя!»

На фоне печальной истории семейства в целом такая картина мальчиков-мажорчиков вырисовывается, что любо-дорого. И невозможно удержаться, чтобы не попытаться поселить их у себя в штанине. Теолена Крастинова собственным произволом я назначила кузеном Иллюсии и кооптировала в это милое сообщество.


Семейный досуг


Мясник Крастинов за работой


И вольная импровизация на тему Некроситета

...

PS Это уже чистая спекуляция, конечно, но, может, тоже как лыко в строку: в Седых холмах (такая локация в Нордсколе) есть квестовая цепочка в деревушке, подвергшейся нападению воргенов (NB!). Так вот, у неписей в этой деревушке тоже имена и фамилии на русский манер. Есть там Таня и Геннадий, Саша и ее младшая сестренка... Так что очень может быть, что родом Алексей Баров как раз оттуда - с опасного северного континента. А симские Кирилл и кто там жена-то у него - какие-то отдаленные родственники, так и оставшиеся жить бок о бок с воргенами, отчего и сами оборотит подхватили )))

Тогда Баров с детьми мог бежать с Севера уже после того, как там начались все эти горькие катаклизмы с воргенами и Плетью, - потому что они плохо влияют на бизнес (Седые холмы такая... производственная локация, как раз с лесозаготовками, верфью и всем прочим) и действительно приобрести поместье на Каэр-Дарроу (в целом недалеко от столицы королевства-то) незадолго до того, как в Лордерон явился Кел'Тузед с его культом. Иллюсия может быть как матерью детей, так и второй женой, взятой уже в Восточных королевствах (в моем случае так не выйдет, потому что есть кузен Теолен). Много интересного тут накрутить можно )))

 

Смелый, ну очень я бы сказала безрассудный художник!!! Хотя... он остался инкогнито, его имя неизвестно, наверно, только это и спасло. Опять же Алексию может быть даже очень и понравился портрет!

Классно! Помидорки, кромсаемые тесаком и сосредоточенный вид мясника за работой!!!
Замок так что-то напомнил симское Средневековье, что даже захотелось в него поиграть!!!
Рада, что ты обновила тему. Интересно было читать. Все герои очень привлекательные, каждый по своему

 

Если бы я знала имя *печально* Я бы не предоставила слово Алексию, а попросту и скучно указала бы авторство )))))
Но портрет ему точно понравился )))) Стоять на руинах чего-то там, вглядываясь то ли в отблески факелов на сокровищах, то ли в зарево над - опять-таки - чем-то там... Это так по-баровски! )))))

Правда же, из биографии напрашивается, что надо его устроить в медицину, а в качестве хобби назначить кулинарию? *задумчиво* А может, и только в кулинарию - мы же не должны слепо следовать первоисточнику :-Р )) У нас жизнерадостный идиотизм и бардак )))

Вот в Средневековье не играла. Из всей линейки не играла в Средневековье и мобильные. И вроде еще какая-то отдельная была игра, похожая на Средневековье? Не помню даже - почему не стала *задумчиво* А интересно - Средневековье? Там как и о чем?

Замок... Скорее всего, абсолютно неиграбельный и неснимабельный - разноуровневость, будь оно все. Я ж сначала построю, а потом думаю - а как там вообще играть, с такой логистикой и архитектурой, простихосспаде. А с этим конкретным вообще получилось... нервно )))

Так мне, значит, сколько-то времени назад (в прошлом году, что ли) Баровых сделать захотелось, что прям ух. Тем более, что ИИ расстарался и подсуетился - и Алексия-младшего еще до того сделал сам. В качестве криминального непися во время игры за инквизитора, устроившегося в полицию.

В общем, Алексия даже напильником дорабатывать почти не пришлось, разве что туфли на шпильках (ну неудобно на шпильках преступничать, неудобно! Если ты, конечно, не девушка Джеймса Бонда ))) ) на сапоги поменять. И характер у непися оказался подходящий - активный задира с ЖЦ "Большой бедокур". Так что остальное семейство вокруг него как-то само наросло. Ну и, соответственно, надо им дом строить. Каэр-Дарроу, ага-ага, а где... А нету с подходящим рельефом и климатом ничего, кроме Форготтена, ага, значит, меняем стройматериал, копаем вместо озера ров и... Понеслась, значит. Очнулась уже, когда первый этаж обставила и поняла, что место для лестницы, блин, не предусмотрела! ))))))))))))) Да и с северо-востока фортификаций никаких - и не поставить уже. Настроение мгновенно пошло в южном направлении, так что так и живут Баровы в недообставленном замке ))

Я старалась поменьше всяких незнакомых имен и названий пихать, но все равно без них не обошлось )))) А персонажи в варике - все ужасные симпатяги, всех хочется перетащить, но сейв не резиновый. И так полторы тыщи персонажей (считая сгенерированных ИИ, но они тоже родными уже стали) (((

 

Кстати! Еще о Баровых. Добавлю-ка в хвост основного поста еще несколько спекуляций - поутру на свежую голову вспомнились.

 

Это хороша идея!!! Ему должно понравиться!!!

Портрет бесподобный!!!

Там не каноничный Симс, квестовая игра, надо развивать королевство на каждом этапе в определенном направлении. Но мне очень нравятся постройки, замки, таверны, окружающая природа, сами симы внешне. Квесты выполняются определенными персонажами, заработав баллы вводишь новых героев и их место проживания. Из героев имеются монарх, маг, лекарь, кузнец, торговец, рыцарь, бард, шпион, священник (может кого забыла, давно уже не играла). Лепишь их сама, хочешь мужеского пола, хочешь женского. Удовлетворяешь их потребности, обустраиваешь место обитания, собираешь травы, камни, оперируешь, колдуешь и пр. Можно и романсить.
Если есть у тебя время, то попробуй поиграть. Затягивает очень даже. Но чем дальше играешь начинает надоедать. Целей много, а квесты повторяются. Я в итоге играла уже просто в королевстве, достигнувшем всего, но скучновато, играешь именно ради самой атмосферы и картинки: побывать в том или другом месте.

Надо же как совпало, какой удачный выбор оказался!

Это вообще проблема со скачущей камерой. Я вообще предпочитаю одноэтажный или двухэтажный дом, тогда комфортнее играть.
Но тебе с твоими замыслами такое, увы... Ты еще и строитель хороший!!! Такое возводить!

 

Вот времени нет. Вот чего нет - того нет (( Чо-то не только работы дофига, но и кошка старшая прихворнула, мелкий подрос - за ним глаз да глаз, все время норовит в какую-нить тайную дыру утечь. Но все проходит - и это пройдет )))

Дак я тоже ))))) Поэтому восхищаюсь-восхищаюсь креаторами (особенно теми, кто умело TOOL использует, ох, какие дивные дома они строят!), накачаю их домов - а играю все равно в итоге либо в предустановленных еще в ванилле примитивных зданиях типа домиков из Виллоу-Крик, либо в собственноручно настроенных простеньких коробочках. А всякие там замки - это так... Беса потешить )))))))))))))

Боюсь, Баровы, которые остались в пустом замке с несколькими (из жалости поставленными!) кроватями и унитазами, с тобой не согласятся *вздыхает* ))))))))))))

 

Кошечке - поскорее выздороветь, надеюсь, что ничего серьезного, за них так переживаешь, что порой кажется, что лучше б сам болел, а они были здоровы, а тебе сил управиться со всеми делами!

Аналогично. Сама коробочки строю или переделываю под потребности симов и себя самые простые строения

Ничего!!! Не все сразу! Может потихоньку обустроятся

 

Спасибо )) Я тоже надеюсь, что ничего серьезного, просто нервишки на фоне появления мелкого сдали: жила себе покойно, мирно, и вдруг появилась некая блоха, которая скачет, пищит и все время куда-то стремится. Врачи тоже особо ничего серьезного не предполагают, говорят пока - гастрит/гастроэнтерит под вопросом, вот лечим потихоньку )))

 

...

Кадгар смотрел на карту Расколотого берега. Смотрел, но не видел. Ничего не видел. Почти ничего.

Фамильяр, доставивший донесение от Мерила, лиловой лентой обернулся вокруг руки, колыхался тихонько. Ядовитая зелень скверны, пропитавшая полупрозрачное тельце, понемногу тускнела. Приходит в себя. Еще чуть-чуть – и совсем оправится.

Донесение Мерила можно было бы назвать паническим, если допустить что глава Стражей Тирисфаля, немертвый мудрец, проживший и... про-не-жив-ший не один век – куда дольше самого Кадгара, еще способен паниковать от чего бы то ни было.

Но других слов глава Совета шестерых подобрать сейчас не мог. Может, потому что сам был очень близок к панике.

Там, на карте – на подступах к гробнице Саргераса, еле заметной чернильной точкой обозначен вытянутый пятачок.

Сейчас этот пятачок взрыт и усыпан остывшим рваным железом. И если бы только железом...

...Отряд ордынцев, продавливая сопротивление демонов, двигался к узкой лавовой перемычке, соединявшей пятачок с утесами на северо-востоке, где, запечатанный чужеродной магией, мерцал вход в гробницу падшего титана.
Демонов было неожиданно много. Неожиданно – потому что накануне высоту над пятачком заняли немалой кровью войска Седогрива. Заняли, чтобы обеспечить наступление ордынцев артподготовкой. На покрытых жесткой шерстью хребтах воргены втащили на позиции орудия, собранные механиками Мегакрутта, и всю ночь отражали атаки Легиона. Но сегодня артподготовка отчего-то запоздала.

Орудия ударили, когда пробилась на пятачок и почти отбросила демонов вниз – на остекленелые от огня обломки скал, в ядовитые потоки скверны – ордынская пехота. Ударили, отработали положенное и смолкли, давая путь к перемычке тяжеловооруженным гвардейцам Штормграда при поддержке дренейских воздаятелей...

Потому и смотрел тупо на карту верховный маг Кадгар. Потому и видел перед собой не желтоватый, норовящий свернуться в трубку лист пергамента, а дымящуюся землю, окровавленные тела, остывающие куски металла и – очередное поражение. И не мог сложить в голове два и два. Ответ получался отрицательным.

Следующее донесение должно прийти от Ансарема. Верховный маг уже знал, что в нем будет. Для того, чтобы закрепиться на утесах, окружающих гробницу, Альянса было мало. Мало было, как бы кощунственно это ни звучало, Света и истовой веры в него. Нужна была Орда. С ее темной жестокой мощью. С ее примитивной связью с природой. С неискоренимой уверенностью в том, что перед достаточно твердым лбом не устоят никакие ворота. Нужна была Орда. Очень нужна. Но ордынцы остались на плато, накрытом артиллерией Седогрива, который даже не торопился сменить позиции. И совсем скоро наступление захлебнется.

– Проклятые псы! – Кадгар резко встал, отодвинув изящный стол и едва не уронив стул; тихонько дзинькнула хрустальная чернильница, перо, спланировав на столешницу, оставило на ней длинный темный потек. – Проклятый упрямец Генн! Если хоть кто-то из ордынцев выжил в этом аду… Если выжил хоть кто-то!..

Перед верховным магом как наяву встала Сильвана Ветрокрылая. И без того не особо благонравный образ Темной леди дополнялся неким красноватым свечением, происхождение которого было очень понятно, уши нервно вздрагивали, а губы кривились, словно вот-вот откроются они в пронзительном вопле, полном ярости и отчаяния.

Оказаться между королевой-баньши и королем-воргеном даже главе Совета шестерых было бы не с руки[1].

– Здесь уже ничего не исправить.

Удержать Ветрокрылую от мести? Невозможно. Образумить Генна? Это вряд ли.

– Хотя… Можно попытаться.

Потянуть время, бросить кость Сильване, заставить Седогрива если не одуматься, то задуматься… Спасти наступление.

Он задумчиво катнул туда-сюда створку витражного окна. Разноцветные солнечные зайчики заплясали по полу и стенам. Один самый яркий, зеленовато-золотистый задержался на рассыпанных по полу в изобилии свитках, подкрался к черной печати и… пропал. Излом печати – тусклой, матовой невыразительной печати – поглотил его бесследно.

– «…И ад следовал за ними[2]». Да. Подобное – к подобному.

Глаза верховного мага – слишком яркие для седого усталого человека, безоблачной синевой своей напоминавшие о том, что юность Кадгара не прошла положенным чередом, а была выпита темным колдовством его учителя Медива, – заледенели. И через несколько мгновений той же ледяной синевой сверкнул в луче солнца, сорвался с подоконника Аметистовой цитадели и канул в лохматые тучи над Расколотым берегом силуэт огромного ворона.

Крылья, данные верховному магу Атиешем[3], несли его на восток – туда, где выше неспокойных туч, вне досягаемости крейсеров Легиона висела в небе громада Акеруса. Туда, где на выглаженной соленым ветром палубе замерли в ожидании слова владыки смерти четыре всадника.

[1] Напомню, что значительную часть кампании Легиона Генн Седогрив, задрав хвост, бегает за Сильваной, с которой у него давние счеты и которую он считает виноватой в гибели главы Альянса, короля Штормграда Вариана Ринна, в ходе первой высадки на Расколотые острова.
[2] Перефраз. "Откровение Иоанна Богослова" (гл. 6, ст. 8)
[3] Атиеш, великий посох Хранителя – как понятно из названия, зачарованный посох, принадлежавший сначала учителю Кадгара – Медиву. Одна из первых – и оттого самых престижных легендарок в варике. Сейчас игрокам его уже не получить – разве что на пиратках или, возможно, на серверах классика. Атиеш (не тот, что у игроков, а оригинальный, медивовский) давал своему владельцу способность превращаться в ворона.

 

​

...

И где бы ты ни был, что б ты ни делал –
Между землей и небом война.​

Подвал часовни[1] был полон Светом – теплым золотистым сиянием, и не многосвечные шандалы были тому причиной, не масляные лампы, не факелы. Нет, словно бы светился сам воздух крипты, и не был он затхлым и не был он застоявшимся – ладаном пах немного и свежим рассветным ветром. Но святому Свету подвластны и не такие чудеса.

Так что сияли Светом, внешним и собственным, не по-подвальному высокие своды, статуи лордеронского и красногорского мрамора, каменные, тяжелые саркофаги, надгробия и ковчеги. Сияло, светилось изнутри и убранство крипты, в котором причудливо сочетались противоречивые черты, в полной мере свойственные, впрочем, и тем, кто сейчас оберегал часовню, и – вживе, конечно – тем, чьи останки покоились здесь в мире. Аскетизм – и привычка к роскоши. Печаль об ушедших – и светлая надежда на будущее. Милосердие – и готовность огнем и мечом нести воздаяние за грехи.

Потому даже в самом укромном уголке самой дальней комнатенки, где сидела скорчившись, спрятавшись ото всех, не утирала ползущих по щекам злых слез Лиадрин[2], темно не было. И когда бесшумно скользнула в сторону закрывавшая вход решетка, вошедший сразу увидел мрачное отчаяние предводительницы рыцарей крови. Или не увидел – почувствовал, а почувствовав – разделил, поскольку и в единственном глазу кряжистого рыжего лордеронца читалась та же черная глухая безысходность.

– За что, Максвелл?..

Лиадрин зашлась в беззвучных рыданиях. Видно, самой малости не хватало несгибаемой эльфийке, чтобы дать, наконец, себе волю – дружеской руки на плече. Руки соратника, который понимал бы и помнил то же, что и она, Лиадрин.

Уткнувшись лбом в колючую шерсть дублета, женщина без слов выплакивала старому паладину, главе лордеронского ордена Серебряного рассвета весь ужас недавних событий. Этот ужас снова, как тогда, сдавливал горло бестрепетной воительницы саронитовым хомутом, заставлял хватать ртом воздух, биться в смертных объятиях, будучи не в силах даже пискнуть.

Всю боль. Воевавшая с юных лет и с троллями, и с орками, и с демонами Лиадрин, тем не менее, никогда еще не испытывала такого и втайне надеялась никогда больше не испытать. Эта боль снова, как тогда, ослепляла, сводила судорогой самое сердце, была не ее, чужой, но хозяйничала как собственница, выжигая нутро россыпью раскаленных углей.

Всю обиду. Она, опытный боец, понимала, что рано или поздно придет ее срок, когда-нибудь она потерпит поражение, и просила Свет только об одном – не попустить погибнуть зря, не забрав с собой хотя бы кого-то из приспешников Зла. И обида эта снова, как тогда, заставляла рваться из опутавших тело ядовитых плетей, взывать к Свету: «Не так, не так!» Только не так! Проиграть немертвым тварям в самом оплоте паладинов. Не умереть – но не защитить от поругания святыни. Обездвиженной, спеленатой в кокон из веревок и цепей кусать губы в бессильной ярости, следить за врагами, гадая, за чем они пришли – и не иметь возможности помешать. К такому Лиадрин оказалась не готова.

Все унижение. Снова, как тогда, она, одна из сильнейших, не могла ничего противопоставить беспощадному приговору... нет, не приговору, просто решению, которое само собой прочлось в мерзлых рыбьих глазах врага. Снова, как тогда, она, военачальница, высокорожденная, леди до мозга костей, с содроганием ощущала, как почти беззлобно и вроде бы несильно, словно походя, мазнула по лицу латная перчатка, но заставила прикусить язык, подавиться кровью пополам с недосказанным заклинанием...

И опять страх, страх, который не смогло стереть из памяти даже чудо, явленное Светом и обратившее торжество нападавших в полный разгром. Жаль, что не в уничтожение – все твари сумели уйти. Ах, сгореть бы им тогда, сгореть дотла!.. А прах смести бы да рассыпать в ближайшем болоте. Может, было бы сейчас не так горько.

Максвелл не утешал, сидел рядом молча. Только когда рыдания сменялись судорожными, с подвываниями вздохами, крепче прижимал к себе, бормотал бессмысленно: «Ну-ну...» – и покачивал, как ребенка. Нечего было сказать Максвеллу. Он и сам на ее месте выл бы сейчас, если бы умел, вспоминая собственный страх. И собственное унижение. Негодяи напали внезапно, поправ договоренности и союзы, хитростью выманили за стены часовни большую часть защитников (и неизвестно еще, не было ли нападение демонов на храм Света Пустоты наглой провокацией, учиненной этими же тварями![3]). Его, бывалого бойца, вывели из строя, не убив, даже не тяжело ранив – просто вымотав совершенно неподобающими рыцарям прыжками и догонялками, задыхающегося от усталости загнали в угол. А когда явился наконец тот, кто привел предателей в часовню... О, Максвелл узнал его сразу, узнал и, несмотря на усталость, возблагодарил Свет за дарованную возможность, был готов принять свой последний бой! Не дали. Только разок и удалось достать главаря, а потом... Осатаневшего от полученного отпора мерзавца оттащили его приспешники, а самого Максвелла стукнули легонько по голове, замотали в какие-то немыслимые занавеси и так и продолжили бы глумиться над беспомощным и связанным паладином, не яви чуда святой Свет.

Лиадрин в последний раз сухо всхлипнула, крупной, мужской почти ладонью смахнула с лица свидетельства своей непростительной слабости. Кончились слезы у бедняжки... Максвелл снова неловко – сын вырос давно, а больше ласкать никого не доводилось – потрепал ее по плечу.

– Ну, будет, леди... Лиадрин. Вам сейчас надо быть сильной. Очень сильной. И гордой. Помните, верьте, что Свет покарает наших врагов рано или поздно.

– Но почему именно я? – в голосе Лиадрин снова зазвенели слезы. – И... он?..

И на этот вопрос у Максвелла ответа не было. Зато, к вящему удивлению всех братьев и сестер ордена, ответ нашелся у Верховного лорда. И человек, и эльфийка помолчали. Память злорадно подсунула обоим воспоминание еще более удручающее.

Верховный лорд Серебряной длани – земляк и дальняя родня Лиадрин (впрочем, едва ли не все выжившие после нашествия Плети уроженцы Луносвета состояли друг с другом в почти неустановимом родстве, выискивали его, гордились им, лелеяли, залечивая тем самым боль от потерь куда более близких и чувствительных[4]), Испепелитель[5], слава Ордена... Едва лишь вернув оскверненной нападением проклятых часовне прежнее благолепие, братия приступила к своему лидеру с требованиями призвать к ответу, покарать и вообще свершить хоть что-то, хоть как-то дать понять ненавистным тварям, что их преступления так просто с рук не сойдут. А он пробормотал, отведя глаза в сторону, что, мол, не нужно горячиться, надо взвесить все и рассудить, и только потом...

А когда наступило долгожданное «потом», сказал вообще немыслимое. Отмечен, дескать, тот мерзавец, тот поганый святотатец Светом[6]. Сказал – и ведь не покраснел даже.

И святой Свет никак на такое кощунство не отреагировал. Ни чудом – хотя бы малюсеньким, ни знамением.

Лиадрин глубоко вздохнула, поправила прическу. Ну... как поправила – стянула по новой растрепавшиеся волосы в хвост, остервенело клацнув заколкой. Бережно разгладила помявшийся воротник шелковой рубашки. Она бы и еще что-нибудь поправила и разгладила, лишь бы оттянуть момент, когда придется-таки выйти из убежища и приступить к своим обязанностям.

– Леди... – Максвелл снова собрался с духом. – Я бы... Не скажу, что радостно и охотно, но, поверьте, я бы сменил вас в вашей миссии, если бы... Если бы имел такую возможность. Но Орда не подпустит меня к своим кораблям[7].

– Да, Максвелл, я понимаю и очень благодарна за поддержку, – женщина вздохнула. – Я выполню свой долг, но... Как же это... Мерзко!

«Мерзко» – это было сказано очень мягко, по-эльфийски деликатно. Глава Серебряного рассвета выразился бы жестче. И прямее.

– А я ведь... Я ведь мог прикончить гаденыша еще тогда, – вдруг ни к селу ни к городу вспомнил он. – Еще в те времена, когда Черного клинка не существовало, когда рыцарей смерти считали не за союзников, а... исключительно за тех, кем они, как оказалось, являются и поныне – за бездушных, бесчестных негодяев, ведомых королем-личем[8].

– И? Вы его пожалели? – Лиадрин справилась с собой и чуть заметно и, пожалуй даже, чуть кокетливо улыбнулась.

– Я? Святой Свет, как вы могли такое подумать, леди? Пожалеть деснайта... Нет! Но... убить пленного без веской причины не так-то просто. Тирион[9] не одобрил бы.

Настала очередь Максвелла вздохнуть. Мелькнули перед глазами и канули в омут прошлого такие греющие душу, такие упоительные картины – вот он швыряет немертвую тварь в вытоптанную траву у стен часовни, вот меч его упирается в кадык проклятого и, кажется, как хозяин, жадно ждет от пленника хотя бы одного неверного движения, вот уже недавно совсем, во время вероломного нападения, от меткого удара тяжелым сапогом ломаются с хрустом кости ходячего мертвеца...

Он замер вдруг и побледнел.

– Что с вами, друг мой? – Лиадрин сочувственно коснулась его руки. – Не грустите о прошлом, его, увы, не вернуть. Вспомните свои же слова. Свет покарает наших врагов рано или поздно. А мы этому поспособствуем.

– Конечно, конечно. Во имя Света, – машинально ответил Максвелл. – Леди... А ведь им ничего не стоило… Они могли... Они же должны были всех нас убить! Меня так – точно. Почему же... Пожалели?

– Чушь! – Передернула плечами Лиадрин. – Тварям Плети, хоть и бывшим, незнакомы благородство, сострадание и жалость. Побоялись.

– Как скажете, леди.

– Пойдемте, Максвелл. Пора. Сколь ни оттягивай неизбежное – оно все равно настигнет.

***
Легкая галера эльфов крови замерла в ожидании на причале бухты Острорука. На палубе стояли четверо. Силгринн с любопытством осматривал простирающийся до самого горизонта океан – свободного, бескрайнего океана ночнорожденный и не видел еще толком, потому что родился и вырос уже под куполом, отгородившим Сурамар от мира[10]. Маг Кирин-Тора Этас Похититель Солнца болтал о чем-то с воздаятелем Боросом, словно не разделяла эльфов и дренеев [11]многолетняя вражда, берущая начало еще в Запределье[12]. Леди Лиадрин в нетерпении выстукивала каблуком сапожка не то строевую, не то плясовую.

– Запаздывает наш герой, – встретившись глазами с землячкой, добродушно заметил Этас.

Лиадрин прищурилась. Но взгляд хитрого мага был невинен, прозрачен и безмятежен абсолютно, как вода в бухте, – словно и не был Кирин-Тор одним из самых осведомленных и влиятельных магических орденов, словно даже оттуда Этаса не поперли за неистребимую склонность к интригам, и чтобы вернуться – пришлось ему извернуться и вывернуться, и, прокрутившись юлой, ввязаться в самую, пожалуй, опасную авантюру в некороткой жизни эльфа.

– Возможно, его задержали дела, – сильный акцент, от которого дренеи так и не смогли избавиться за десятилетия жизни на Азероте, делал любые их слова для эльфийского слуха весьма комичными. Но Борос по этому поводу не переживал. Он вообще переживал редко – только когда ему мешали творить добро. От этого невозмутимый дреней огорчался и творил добро с удвоенным рвением, пренебрегая порой и разумностью, и мерой, и осторожностью. – У всех сейчас много дел.

– О да, – ядовито сказала Лиадрин, но продолжить не успела.

На пирс опустился... Да не опустился – рухнул с неба – грифон Акеруса, жуткое, слепленное из когтей, костей и магии создание. И другой монстр, не менее жуткий, – рыцарь Черного клинка, спешившись, неторопливо зашагал по сходням.

Силгринн и Этас тепло – и, весьма вероятно, искренне – приветствовали прибывшего. Борос церемонно поклонился.

Деснайт повернулся к Лиадрин.

Никто сейчас – Лиадрин могла поклясться в этом – никто, даже пройдоха Этас, не сумел бы выбрать победителя в этом состязании бесстрастия. Ни безжизненную физиономию проклятого, ни ее собственное лицо не омрачила ни малейшая тень.

Деснайт сдержанно кивнул. И предводительница рыцарей крови едва заметно склонила голову:

– Сражаться рядом с тобой – великая честь и великая удача для меня, владыка смерти. Надеюсь, на Аргусе не случится ничего, что помешает нам обоим выполнить свой долг.

[1] Часовня Последней Надежды – классовый оплот паладинов, здание, чей шпиль притягивает к себе неприятности, как дерево на равнине – молнию. И еще – ее с завидным упорством осаждает Плеть. Лет так 17-18 назад – КелТузед с присными. Успеха не добился, но получил младшего Могрейна и сильнейший артефакт, способный уничтожать нежить. 15 лет назад – уже Могрейн-младший (по наущению Короля Лича) во главе рыцарей смерти Акеруса. Успеха не добился тоже. Или добился – это как посмотреть. Во всяком случае, рыцари смерти избавились от воли Короля Лича, основали орден Черного клинка, а летающий некрополь Акерус стал их резиденцией. И вот теперь – к часовне явился уже Черный клинок. И тоже проиграл. Традиция, однако.
[2] Лиадрин – эльфийка крови, глава рыцарей крови, одного из четырех паладинских орденов (кроме собственно рыцарей крови это интернациональный Серебряный рассвет, дренейские воздаятели, и таурены – служители Солнца), составляющих нынешнюю Серебряную длань и базирующихся в Часовне Последней Надежды.
[3] Часть кампании паладинов, в рамках которой лидер Серебряной длани и его соратники отправляются на помощь жреческому конклаву, чтобы противостоять демонам Легиона, напавшим на классовый оплот жрецов в расчете захватить дренейского пророка Велена.
[4] Луносвет, столица эльфов крови, был практически разрушен армией Плети. Погибла большая часть жителей города.
[5] Лидер Серебряной длани получил свой титул после гибели прежнего главы – Тириона Фордринга. К титулу прилагался собственно Испепелитель – фамильный меч Могрейнов, тот самый артефакт, который КелТузед захватил вместе с Могрейном-младшим во время первой осады Часовни. Хороший меч. С историей. И с характером.
[6] Гусары, молчать!
[7] Как эльфийка крови Лиадрин отправлялась в свое путешествие из столицы Орды. Люди, хуманы, каковым является Максвелл Тиррос, относятся к враждебной Орде фракции – Альянсу.
[8] Максвелл вспоминает о второй осаде часовни – когда паладинов атаковали рыцари смерти Акеруса, служившие Королю Личу. И, соответственно, о первой встрече с главной действующей физиономией всего этого текстового бардака –Павором.
[9] Тирион Фордринг – легендарный паладин, один из основателей Серебряной длани, лидер Серебряного авангарда, истовый борец со злом (особенно удачно получалось в случае с Королем Личем). Погиб на Расколотых островах.
[10] Во время первого нападения Легиона, еще до взрыва Источника вечности, сильнейшие маги Сурамара накрыли город защитным куполом, чтобы уберечь от разрушения. Ночнорожденные провели в изоляции от мира десять тысяч лет.
[11] Да, ордынцы не подпустили бы Максвелла к своим кораблям, поскольку тот – альянсер, и дренеи тоже входят в Альянс. Но для Бороса было сделано исключение: флот направлялся к Экзодару, дренейской столице, и воздаятель должен был сыграть роль штурмана.
[12] Но это уже воистину «совсем другая история» (тм).

На этом, пожалуй, пока закончатся исторические экскурсы )) Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов ))

 

По работе попался заголовок: "Второй ребенок Акики Заскии Гот, что такое закон Акики?" (гуглоперевод, если чо). И почему-то сразу в голове промелькнуло: "Тайна семейства Гот раскрыта".

Обычно такие связки ведут к каким-то историям или, как минимум, версиям. Но на этот раз все ограничилось вот этой мыслью *задумчиво* И что бы это могло быть? Не считая того, конечно, что иногда банан - это просто банан? ))))

 

В общем, поняла я все про семейство Гот *печально* Альтернативная сохраненка подсказала - ничего там мрачного и таинственного не было. Белла просто сбежала от рутинной повседневности, осточертевших приколов мужа, ворчания его тетки и упреков в неправильном воспитании детей. Сбежала на Сулани, к мачо-полинезийцу (хм... полинезийцы бывают мачо... мачами? Или это сугубо для латиносов? впрочем, неважно). Там и Саския народилась.

Банально *еще печальнее* С другой стороны, может, оно и к лучшему? Где-то у Готов должна быть нормальная банальная жизнь - без драм? За драмы у меня в сэйве другие отвечают.

 

история прям как в моем сохранении Морт ей опостылел и она ушла к мачо

 

А у тебя она тоже мачо своему понарожала Саский? )))))