За окном слышится заунывное пение одной из немногих наших оставшихся служанок — Нэнси. Она любит эти народные песни о хитрых и удачливых слугах и глупых хозяевах, о девицах, которые вертят своими женихами и выходят замуж за самого богатого и знатного. Мне хочется сказать этой дурочке, что счастье не в этом, но не могу. Никто не слышал моего голоса вот уж более пятидесяти лет. Я сорвала его в ту страшную ночь. Прислушиваюсь. На этот раз Нэнси поет о жуткой магии и человеческой кости, которая осталась от колдуна вуду и будет лежать на месте его смерти целую вечность. В ее голосе настоящий страх, как будто колдун возродится из этой косточки и придет за самой Нэнси.
В возрасте Нэнси я тоже верила в разные страшные истории, но больше в любовь. В семнадцать лет отец решил выдать меня за нашего бывшего соседа, неожиданно разбогатевшего и построившего в городе огромный особняк. Про него ходили разные слухи. Что он заморил до смерти уже двух жен, что у него пропадают слуги, а на семейном кладбище появляются все новые и новые могилы. Мне же было довольно того, что Пепони Муэнда был стар (около тридцати лет) и имел уродливую внешность — пухлые, словно бы измазанные в жире губы и близко посаженные маленькие глазки.
В ту пору я была влюблена в красавца пирата, занимавшегося ремонтом своей разбившейся шхуны в бухте недалеко от нашей усадьбы. Каждое утро, пока в доме все спали, я вылезала через окно и сбегала по тропинке в небольшую рощицу, где ждал меня мой Томас, живое воплощение девичьих грез. Наивная, я искренне полагала, что стоит мне сказать родным о том, что я не хочу выходить за сеньора Муэнду, как они тут же расчувствуются и разрешат мне выйти замуж за объявленного вне закона голодранца.
Естественно, долго наши встречи продолжаться не могли. Меня, вылезающую из окна, заметил кто-то из слуг, доложили старшему брату. Он был мягче отца, и его меньше боялись. Впрочем, что брат, что отец отнеслись к известию одинаково. Был страшный скандал. Меня заперли в доме, а мои родные и мой будущий муж подстерегли Томаса и хладнокровно с ним расправились. Он как мог отбивался от трех убийц, но что он, безоружный, мог сделать?
К его телу привела меня моя старая кормилица. Она же, вздрагивая и оглядываясь, рассказала о бокоре, способном поднимать мертвых из могил. Как я, в своем белом платье, тащила окровавленное тело возлюбленного в хижину бокора, я до сих пор не могу вспоминать без дрожи. Бокор требовал что-то в качестве платы за ритуал. Я не понимала ни единого слова и только судорожно кивала: все что угодно, только бы он был жив и вернулся ко мне.
А потом хижина заполыхала, подожженная сразу с нескольких сторон. Меня вытащил брат. Я вырывалась и пыталась кинуться обратно, но он держал крепко. В какой-то момент мне показалось, что над пепелищем кружат, завывая, огромные черные тени. Слуги потом шептались, что сгорело все, не осталось ни стеклянных, ни металлических осколков от котлов и фиалов бокора. Ни самого колдуна, ни Томаса. И только лежала в жирных, черных хлопьях пепла, сияя белизной, человеческая кость.
Что было дальше — не помню. Я как будто умерла в ту ночь вместе с Томасом.
Меня безвольной куклой обрядили в свадебный наряд и отвезли в церковь. А мне все казалось, что на белоснежном платье расцветают алые капли крови моего любимого. Пепони стоял рядом и самодовольно улыбался. Я даже не могла сказать «нет» в ответ на вопрос священника: казалось, я, как Русалочка из сказки, отдала голос бокору. Вот только плата эта оказалась бесполезной, возлюбленный мой умер окончательно.
Больше тридцати лет прожила я с постылым мужем и еще двадцать без него. Без любви, но в насилии прижила с ним двух дочерей. Кто-то из них, либо Гертруда, либо Уиллоу, унаследует и этот громадный особняк, и семейное кладбище. Скоро и я упокоюсь на нем. Нэнси поет о том, что на месте сгоревшей хижины новый бокор выстроил свой дом, и только человеческая кость осталась лежать на том же месте, пугая местных жителей. А я слышу совсем другую мелодию и другие слова. Томас, мой Томас поет о прекрасной девушке с большими серыми глазами и сияющей улыбкой, в длинном белом платье. Я вижу разбитый парусник и паруса, превратившиеся в тряпки. И призрак моего возлюбленного. Он как будто тоже постарел или выцвел от времени, как дагерротип. И у него нет одной ноги. И в первый раз за пятьдесят лет мое сожженное в магическом огне горло издает какие-то звуки: «Скоро, совсем скоро, любимый, я приду к тебе». Наверное, он слышит меня, раз улыбается в ответ, перед тем как истаять окончательно.