А жилось им невесело — все тосковали по Эльжбете, да и быт налаживать в такую холодину было
непросто. Зима на острове была не такой лютой, как в убежище, зато с побережья дул промозглый
ветер, от которого даже хладнокровные Шон и Глория недовольно морщились. Феликс решил, что
нужно наведаться к Даквортам и вместе с ними поразмыслить, как быть дальше.
Когда он увидел «скромный форт», он присвистнул.
Высокая стена неприветливо встречала гостей дулами пушек, в бойницах высоких башен горели огни,
входная арка вынуждала миновать пустой простенок, из которого так удобно было атаковать.
Феликс понял, что зря волновался за Беатрис — эта семья явно могла за себя постоять.
Беатрис выбежала навстречу родным первой. Они с Гордоном вернулись днем раньше и уже успели
перевести дух и обменяться новостями. Феликс осмотрелся: добротный колодец, чисто убранный
двор — из Трис и Аннет вышли добрые хозяйки, можно было гордиться.
Сэр Дакворт был в оружейной, но его раскатистое приветствие долетело до гостей, и, пожалуй, до
материка. Старый вояка совсем поседел, но был все еще достаточно крепким и жизнерадостным.
А вот Аннет была печальна — она любила и уважала Эльжбету не меньше, чем родную мать, поэтому
на ее яркие зеленые глаза то и дело набегали слезы.
Внутри форта все было просто и уютно — потрескивали факелы, вкусно пахло жареным мясом и не
менее вкусно — для некоторых — сырым. Дождавшись, пока и ее супруг обменяется приветствиями
со всеми, Беатрис позвала гостей к столу.
Столовая была выдержана все в том же воинственном стиле, но мебель была крепкой и удобной, еда
вкусной, от очага шло приятное тепло. Именно то, что было необходимо Феликсу, чтобы обдумать,
как жить дальше.
Судя по всему, его названная и родная дочери жили в согласии со своими супругами, а значит за них
можно было не беспокоиться. Отужинав, Феликс попросил хозяина дома приютить Шона и Глорию на
пару дней, в чем, конечно, не встретил отказа. А вот когда он предложил сэру Дакворту купить или
выменять пару отрезов холста и несколько шкур, тот вскипел:
— Ты, часом, не спутал меня со скрягой Ландиграабом, сосед? Неужто я буду брать деньги с родни
за то, чего в кладовых и так в избытке?
Феликс покраснел и опустил глаза, но Дакворт дружелюбно хлопнул его по плечу, и обратился к
Аннет:
— Сходи в нижнюю кладовую, душенька, принеси простыни и пару готовых покрывал, волчьих, они
потеплее будут.
Гордон и Беатрис, глядя на эту вспышку хозяина дома, понимающе улыбались — видимо, это было
вполне в его характере, да и итогом несостоявшейся ссоры они были довольны. Убедившись, что
отца обеспечат всем необходимым, Трис схватила за руки брата и сестру и потащила их наверх,
устраивать на ночлег. Феликс еще раз многословно поблагодарил семейство за заботу и помощь, и
отправился домой.
Работы было много. Первым делом Феликс занялся кроватями. Без особых изысков, крепкие и
широкие. Также он сколотил пару бочонков для вин и заготовок, несколько небольших столиков —
в общем, обустраивался как мог, пуская в дело всю мало-мальски подходящую древесину.
Когда его начинало клонить в сон, он проплывал пару-тройку кругов в холодном пруду, чтобы немного
взбодриться. К исходу второго дня подвал приобрел вполне жилой вид, дымоход был расчищен,
печь протоплена — можно было жить и потихоньку восстанавливать и дом, и душевное равновесие.
Дерева хватило всего на пару кроватей, поэтому одну Феликс разделил с Шоном.
Вторую отдали Глории, чем она была ужасно недовольна, ворча, что она, мол, и на охапке соломы бы
поспала, было бы чем укрыться. Но кто ее слушал — отец и брат после смерти матери заботились о
ней так, словно она была хрустальной.
Характер ее от этого, конечно, лучше не становился — пользуясь тем, что отец подавлен и печален,
она шипела на него по любому поводу, все еще обижаясь, что ей отказано в выборе, кем же быть,
вампиром или человеком.
Феликс все эти выходки сносил молча — отчитывать своевольную девчонку не было сил, да и вообще,
не было радости ни в одной повседневной заботе — дети почти со всем справлялись сами, а Бетти,
ради которой хотелось совершать подвиги, рядом не было.
Дело шло к весне, когда Глория сняла траур и начала посещать школу и рисовать — теперь на свежем
воздухе, чтобы не навредить себе ядовитыми красками.
Шон нехотя последовал ее примеру, сменил белый камзол на привычную одежду, снова стал одним
из лучших учеников — лорд Бакингем неоднократно хвалил его, но даже грамоты, которые он
передавал Феликсу, не поднимали тому настроения.
Наступила весна, но зима не сдавалась. То и дело шел снег, а земля иногда промерзала так, что
ботанические подвиги Шона и правда становились подвигами.
Кроме обязательных наук, Шон тайком почитывал энциклопедию, посвященную вампиризму, и не
забывал то и дело расспрашивать Феликса о его жизни в качестве вампира. Его интересовал рецепт
зелья, но отец не торопился им делиться.
В оранжерее Шон выращивал все новые и новые сорта фруктов, пытаясь вывести то, что могло
насытить и человека и вампира. К сожалению, ничего не получалось — людей все так же тошнило от
кровавых яблок, а самого Шона — от всех других плодов его оранжереи.
Впрочем, это не мешало ему успешно торговать результатами своих трудов — Ландиграаб охотно
скупал фрукты и овощи. Неизвестно, за сколько он их перепродавал, но Дювалей устраивали условия.
Пока холод не отступал, не было смысла браться за восстановление дома, но Феликс и не рвался в
бой. Он заметно сдал и мало чем интересовался, наверное, именно поэтому пропустил момент,
когда Шон с победным видом подкинул вверх старинную рукопись и рванул в оранжерею.
Аккуратно отмерив пропорции, Шон выжал сок из кровавых яблок, аккуратно растолок цветок волчьего
корня и раздавил в полученную смесь несколько долек чеснока. На вид и запах это было именно то
самое зелье, которым отец напоил Мэг. Шон решил, что если он в чем и ошибся — не так просто
лишить жизни молодого вампира, ну, стошнит, так не первый раз...
Он решительно выпил снадобье и тут же взвыл от невыносимого жара — похоже, напиток работал.
Когда Шон пришел в себя, его захлестнули незнакомые ощущения. Ему было холодно, мышцы ныли,
а все вокруг казалось совсем другим — пахло, выглядело и ощущалось совсем иначе.
Но, проведя пальцами по зубам, он обнаружил, что клыки приобрели вполне нормальный размер, а
при мысли о крови к горлу подкатывал неприятный ком. Он добился своего.
Довольный собой, Шон спустился вниз, чтобы похвастаться отцу и сестре своей победой. Глория была
в полном восторге — договориться с братом было куда проще, чем с отцом, поэтому в ней воскресла
надежда.
А вот реакция отца стала для Шона полной неожиданностью.
—Ты что натворил, щенок?! — Феликс взревел так, что с обгоревших ветвей боярышника разлетелись
вороны, — ты хоть понимаешь, чего себя лишил? Ты сегодня же сядешь в седло и отправишься к
Штраудам и будешь умолять, если надо, на коленях стоять, чтобы фон Штрауд вернул все как было!
— Но... отец...— еще одним новым для Шона ощущением стал жар в кончиках ушей.
— Значит, теперь я тебе отец? А когда ты шел против моей воли, кем я был? Сегодня же, слышишь?!
Феликс честно пытался успокоиться, даже молился, но это рассердило его ещё больше. Шон молча
сидел в противоположном углу комнаты и рассматривал пол под ногами.
Наконец, он встал, подошел к отцу, и сказал:
— Я никуда не поеду.
— Я сказал...
— Если ты будешь настаивать, я ближайшим паромом отправлюсь к кузену и попрошусь в гвардию.
Феликс оскалился так, что даже отсутствие клыков не делало его оскал менее жутким, но Шон не
дрогнул и еще раз покачал головой:
— Нет, отец. Это мой выбор.
— Тогда поклянись мне, — Феликс шумно выдохнул, сжав кулаки, — поклянись, что Глория не получит
это проклятое пойло до совершеннолетия. Как бы она ни упрашивала тебя, что бы ни сулила...
— Клянусь, — Шон положил ладонь на кулак отца, но тот отдернул руку.
— Ты разочаровал меня, сын, — горько прошептал Феликс и резко поднялся.
От такого резкого подъема у него закружилась голова и сдавило грудь. Феликс побледнел и чтобы не
пугать детей, выбежал на улицу, надеясь, что весенний снежок остудит и его гнев и внезапный жар.
Еще на последней ступени клещи, сжимавшие его сердце, стали раскаленными, а воздух плотным и
колючим. Пройдя несколько шагов он рухнул на снег, чтобы больше никогда не подняться.
Горю Шона и Глории не было предела. Весь запас симолеонов, который они успели накопить, по
традиции был поровну разделен между сестрами, Шон знал, что мог бы оставить все себе, но отец
бы этого не одобрил.
Еще одна ниша в семейном склепе была занята. Шон распорядился подготовить ту, что напротив
ниши Эльжбеты, чтобы портреты родителей вечно смотрели друг на друга. Глория плакала не
переставая.
Когда последние почести были отданы, осиротевшие граф и графиня отправились к выходу, но тут
у Глории подкосились ноги и она без чувств рухнула на холодный каменный пол. Испуганный Шон
подхватил сестру на руки, чтобы вынести ее на воздух.
Убедившись, что бедняжка всего лишь в обмороке, он решил, что отец простит ему, если он пропустит
утреннюю молитву, и поторопился домой.
Он понимал, что теперь он один несет ответственность за сестру... По крайней мере до тех пор, пока
не выдаст ее замуж. Поэтому твердо решил сдержать слово, данное отцу перед смертью и не делать
Глорию более уязвимой, чем она есть.
Когда все хлопоты с вступлением в наследство были окончены, а Гло начала подниматься с постели
без посторонней помощи, Шон решил, что яковитская церковь вполне может пойти ему навстречу в
вопросах брака, а втроем восстановить разрушенный дом будет и проще, и веселее.
Продавая очередной урожай фруктов, он передал приказчику Ландиграаба письмо к Лане, и еще одно,
к молодому Бакингему, супругу Мэгги, с просьбой походатайствовать перед епископом о признании его
совершеннолетним.
Спустя несколько дней от Бакингема пришел положительный ответ, а Лана приехала сама. Шон
радостно бросился навстречу невесте, но выражение ее лица его остановило. Она оглядывала руины
с выражением крайнего неудовольствия.
От объятий жениха она тоже уклонилась.
— О... Что здесь произошло? И когда?
— Война, — Феликс пожал плечами, — ничего, когда-нибудь я все восстановлю, а пока в подвале
вполне можно жить, да и временный дом я построю, как станет потеплее...
Лану перекосило.
— В подвале? Ты предлагаешь мне жить в подвале?..
— Только до тех пор, пока я не заработаю на...
— Заработаешь? Как... Как крестьянин или ремесленник?
— Но... Нам же надо как-то жить, когда мы поженимся...
Лана брезгливо поморщилась:
— Поженимся? Чтобы жить в подвале? И работать?.. Опомнись! Мне обещали, что я выйду замуж за
графа с прекрасным замком, обширными землями и казной, а ты предлагаешь мне... Немыслимо!
— Но мы же обручены, и все это временно...
— К счастью, нет! Нас собирались обручить, но до колец дело не дошло.
— Я как раз...
Лана жестом остановила его:
— Прошу прощения, граф, я вынуждена отказать вам заранее, чтобы не ставить вас в неловкое
положение. Я не приму ваше предложение, — и добавила себе под нос, — есть варианты и получше.
Подавленный и растерянный, Шон спустился вниз. Увидев брата в таком состоянии, Глория рывком
поднялась на постели, но тут же охнула и схватилась за край соломенного тюфяка, чтобы не упасть.
— Что случилось, братец? — последние происшествия приучили ее к дурным вестям.
— Лана отказалась быть моей невестой, — Шон говорил медленно, словно пробуя слова на вкус.
— Как? Почему?
— Потому что я беден и живу в подвале... Ее не в чем винить, ведь это правда.
— Вот уж нет! — Глория оскалилась и свесила ноги с кровати, — если бы замок Мортонов сожгли, а
Эйнджел остался без крыши над головой, я бы не отказалась от него... И Мэгги не отказалась от
Джека, а он был простой кузнец... А она... Она просто...
— Глория! — Шон укоризненно покачал головой и протянул руки, чтобы сестра не упала.
Вместо того, чтобы опереться на руки брата, она обняла его и упрямо продолжила:
— Ну что, «Глория»? Она алчная змея, и ты можешь сколько угодно на меня сердиться, но так и есть.
Шон покачал головой, убедился, что Глория твердо стоит на ногах и опустил руки.
— Ладно, как бы там ни было, а продолжать жить в подвале и правда не дело. Надо построить хоть
что-то с крышей.
Глория слабо улыбнулась:
— Не знаю, как насчет крыши, а за лохань с теплой водой и тканое одеяло я бы все отдала.
Шон принял к сведению пожелания сестры. К сожалению, от вампирических способностей не осталось
следа, и стройка отняла намного больше времени и сил, чем он планировал, зато в процессе он
придумал несколько способов ускорить и облегчить этот процесс при помощи несложных механизмов.
Еще не успел сойти снег, а у Глории уже была и крыша над головой и огромная лохань, в которой
она могла плескаться в свое удовольствие.
Несмотря на то, что вместе с обивкой для лавок Шон заказал у Ландиграаба несколько отрезов
ткани на платья, Глория наотрез отказывалась снимать траур.
Жизнь понемногу устраивалась — Шон занимался садом и продажей урожая, Глория готовила и
наводила чистоту в их маленьком домике.
Она оказалась прекрасной хозяйкой, настолько, что когда по острову разносился аромат свежего
хлеба, к осиротевшим Шону и Глории заглядывали и Дакворты, и другие заезжие гости.
Сэр Дакворт старался опекать, как он их называл «детишек» — помогал, чем мог, регулярно приходил
проверить, все ли в порядке, не надо ли чего. Разумеется, приходил не с пустыми руками — ни овец,
ни коров ребята не держали, а свежее мясо, кожаные сапожки и ремни никому не помешают.
Шон всегда отдаривался — на столе у Даквортов не переводились свежие фрукты и овощи.
Заглядывали и другие знакомые, например, младший сын тети Бонни, Остин, который старательно
подбивал клинья к Глории. Та бледнела, сбегала от ухажера в подвал, но он не унимался.
Ему можно было только посочувствовать — бедняга никак не мог понять, как это ему, красавцу,
младшему сыну лорда, можно отказать? А тут — на тебе...
Так и продолжались бы мучения бедняжки Глории, если бы не вмешался Шон:
— Да обручена она, остолоп! Оставь девочку в покое!
Остин фыркнул:
— Так бы и сказала, а то... Эх. А жаль, хорошая у тебя сестренка...
— Она и тебе сестренка. Троюродная. Так что прояви уважение к леди, выметайся.
Как ни странно, Остин не обиделся. Наоборот, добродушно заржал и все-таки откланялся. Видимо,
искать невесту.
Иногда бывали гости, от которых по коже бежали мурашки. В одну из ночей, когда Глория закончила
очередной шедевральный лунный пейзаж, рядом с ней в воздухе забила крыльями крупная летучая
мышь, которая через мгновение обернулась красивой брюнеткой. Глория была совсем крохой, когда
семья перебралась на остров, поэтому о своей двоюродной тетушке слышала, но совсем ее не
помнила. Вежливо поклонившись, она робко приветствовала гостью. Та ответила, и глубоким бархатным
голосом произнесла:
— Как ты выросла, дитя! Позови-ка матушку, скажи, у Елены к ней дело.
— Но... Матушка умерла.
Гостья побледнела.
— Как? Что... Все этот выродок, ваш отец! Сделал из нее кусок мяса!... Да я разорву его в клочья!
— Батюшка тоже умер...
Елена схватилась за голову.
— Но как? Ох... Бедные мои детки...
— А кто вы? — Глория с опаской поглядывала на вспыльчивую даму.
— Я твоя тетя, малышка. Двоюродная. Сестра твоей мамы.
— Ой! А мне столько о вас рассказывали! Особенно папа! Он говорил, что вы вторая самая прекрасная
женщина во вселенной.
— Да? — Елена недоверчиво хмыкнула, — догадываюсь, кто первая... Что ж, вести печальные... Но,
как бы то ни было, вы с братом всегда можете рассчитывать на гостеприимство в доме моего мужа.
А мне все же надо повидать сестру... Где она похоронена?
— В аббатстве Деверли, тетушка.
Елена кивнула и через мгновение от в сторону материка уже летела большая летучая мышь.
Глория сорвала кровавое яблоко, откусила кусок, и про себя подумала: «Красивая... Но, пожалуй, не
вторая, а двенадцатая».
В подтверждение ее слов, еще до рассвета к ним пожаловала сестричка Берта. Шон и Глория решили
считать это событие окончанием траура и приняли сестру с всем возможным в их положении
гостеприимством. Отдохнув, она сообщила, что следом за ней приедут остальные: почтить память
отца и обсудить насущные проблемы. Какие именно, она умолчала.
Солнце за стеклянной дверью, выходящей на балкон, намекало, что уже позднее утро, поэтому я
захлопнул книгу и отправился вниз — перекусить в баре и бежать к парому. Мне предстоял сложный
разговор с мамой и я надеялся, что пересказ прочитанного ее немного отвлечет...
у меня в той сохраненке непланово не так давно молодая симочка погибла из-за 
, не могу в ближайшее время никем рисковать
капец... от таких вывертов игры порой становится жутковато
вспоминаю об обилии фиолетового во всем, что касается Викеда, и ржу))) 
между тем коллекция смертей не так уж страшно выглядит, если грохать хорошо поживших симов 